Сосед Савы уехал в командировку. Сава не стал запирать входную дверь. Закинулся обезболом и успокоительными, а через полчаса — легкой шмалью, купленной у капюшонообразного барыги с соседнего района. Подождал пару минут и вызвал скорую. И уже когда положил трубку, ноги, опущенные в глубокое ведро, начало жечь невозможно. Сухой лед, дешевый и действенный, превращал ступни и голени в сплошной ожог и выпускал наружу кровь. Он надувал пузыри, легкие, будто мыльные, а перед глазами Савы проносились накрытые одеялом отказывающие ноги Лариной матери, прихрамывающие ноги самой Лары, проносился он, Сава, в отражении зеркала опирающийся на костыли. Из-за боли и шмали перед глазами все прыгало, балкон расширялся до троллейбусного салона и сжимался до тесного коридора, экстаз и кайф смешивались с хлюпающим ужасом, в квартиру не спеша входили врач с санитаром, а потом бежали к балкону, громко матерились, но Саве было как-то уже по барабану.
Буриди никогда не спрашивал, от кого Ларино чадо, чудо. Ни с надеждой, ни со страхом. Ребенок от проститутки был нужен ему не больше, чем сын-наркоман. А бояться ему было нечего: если Лара попробует заявить на права, на алименты, он быстро объяснит, кто что и кому должен. Лара все понимала и ни разу не подняла вопрос об отцовстве. Да и вероятность его отцовства, прямо скажем, была столь же мала, сколь и ужасающа. Кто отец — она, конечно, не знала. Через полгода после родов Лара решила, что нужно что-то менять. Да и на ребенка надо было зарабатывать. Пеленки, памперсы, присыпки, кремы, ползунки, комбинезоны, питание — не говоря уже о разовых тратах на лекарства, коляску, детский стул, а то ведь он сам не сидит, детскую кроватку, а то он на обычной не может, детскую посуду. А Буриди не то чтобы держал ее в золотом теле. Так, подбрасывал на самое необходимое (побойся бога, у тебя и так квартира от моих мертвецов). Когда снова начали трахаться, стал давать побольше, но это не спасало. А государство мать-одиночек особенно не поддерживало. И опять пошло по кругу: соседи, ближайшие магазины, есть ли работа, здравствуйте, позвоните, если будет. Да-да, обязательно, но нет сейчас ничего. У двери в подъезд висели объявления — на голой стене, терзаемые ветром, наклеенные друг на друга. Среди них нашлось несколько о работе, а среди них — парочка для людей без опыта, и из этих двух Лара выбрала работу в парикмахерской, где обещали всему научить (как вскоре оказалось, подвальную и грязную, экстраэконом). И в самом деле научили. Машинкой вот так, есть две насадки, покороче и подлиннее чтобы. Ножницами вот так, с разных сторон пообкромсать, и готово: у баб снизу подрезаешь, а у мужиков сверху, у них волосы короче. Есть еще филировочные, но туда пока не смотри, это потом, как научишься. Сметкой туда-сюда поводи, феном подуй. Все, завтра начинаешь, первый месяц бесплатно работаешь, мы ж в тебя вкладываемся, да? Учим всему. А потом посмотрим, перетрем. Лара ходила в салон прямо с сыном, оставляла его в кладовке, где хватало места для коляски. Зато устойчиво! Через каждых три быстрых или два долгих посетителя бегала ребенка проверять. Кормила, меняла памперсы. Коллеги бурчали и цокали, но дальше этого дело не заходило.
Сава теперь жил облегченный, существовал только выше колен. Температура до сорока с половиной, боль, от которой избавил бы разве что опиум, осмотры, обработки, перевязки, перетягивания.
Обрубки — сначала бордовые, бугристые, затем бесцветные, ужасающе гладкие. Потеряв больше двух литров крови, Сава полтора месяца лежал в больнице, ловил испуганные взгляды медсестер и врачей — каждая новая смена узнавала о пациенте от коллег с предыдущей смены, пока сто процентов стационарного персонала не оказались в курсе Савиного убийства своих конечностей. Заочно и безапелляционно Саву поставили на учет в психоневрологический диспансер. Психиатр, к которому Сава позже приехал по назначению, долго читал бумажки от ничего не понимающих коллег — врачей скорой и больничного стационара, — хмурился и мычал. На его лице по очереди дергались бровь, веко и губа, будто запускалась невротическая программа, по очереди включая отдельные механизмы. Он не задал Саве ни одного вопроса и решил, что нет смысла помещать его в стационар (да и спустя несколько месяцев после «инцидента» это было бы проблематично), поскольку он не знает, как и от чего лечить обезноженного парня, достал из шкафа нейролептики и нормотимики. Заполнил нужные документы, положил упаковки на стол и смотрел, как Сава молча подъезжает на инвалидной коляске, берет перевязанные канцелярской резинкой пачки, кладет себе на ноги, кивает и уезжает восвояси. Сава удивился, что подобное в диспансере дают прямо навынос, и выехал из здания на своих четырех. Хороший врач, хмыкнул он и выбросил таблетки в ближайшую мусорку. Так Сава теперь и жил — с ощущением тела таким, каким оно и должно было быть с самого начала. Он это чувствовал. Знал. И теперь все выровнялось — наконец-то. Вот только в отличие от тела все остальное стало хуже. История о его упраздненных ногах разносилась по району как чума, как призрачные неостановимые всадники, она проникла везде, в каждую щель и трещину, в каждые недалекие, отравленные городской копотью мозги. Молчаливый хозяин квартиры так разорался, что вечная облегающая его майка чуть не треснула, как и весь мир, и, как только Сава выписался из больницы, вышвырнул его из квартиры со всеми манатками, отправил на все четыре стороны на всех четырех (два больших и два маленьких, а сверху — провисающая сидушка) колесах. Сава чудом заселился в общежитие. Но город весь был без пандусов, ребрился лестницами, щерился выбоинами и разломами. Старые дома, в том числе учебный корпус, были без лифтов, зато со сплошными порогами. В магазинах высились недосягаемые прилавки, а в узких проходах не получалось развернуться. И люди были совсем не те: ни с кем в итоге не подружился, пара приятелей с потока отвалились, никто не предлагал ему помощь, никто не спрашивал, как дела. Знающие про ампутацию шарахались от него, остальные молча огибали коляску, когда он проезжал по коридорам или улицам.
Лара долго смотрела на себя в зеркало и