Он резко замолчал, нервно сглатывая. Я стоял и не торопил его, боясь спугнуть.
— А потом… — Старик откашлялся. — Потом вона вы тут спрашиваете, значит неспроста. Ну не будет же целый инженер, — он с уважением посмотрел на меня, — потерянный ключ искать. Но я это, могила, вы уж не переживайте, что я правда, непонятливый? Вот тут я сразу про Пашку и вспомнил. Сначала то оно как, вроде ерунда, стоял да стоял, он же свой, с завода. А потом вы вот пришли, спрашивать начали… Я и понял: не ерунда.
Он поднял на меня свои глаза: выцветшие, с красными прожилками, полные такой муки, что у меня внутри что-то перевернулось.
— Я ж его выдаю теперь, выходит, — прошептал он. — Он же молодой совсем. А если я, старый, ошибся в чём? Я ж человеку жизнь, выходит, сломаю.
Я слушал и чувствовал, как внутри начинает клокотать. Не злость, нет, нечто другое. Понимание того, как легко вот такие, излишне «правильные» мысли превращают свидетелей в немых, а правду — в тайну. Этот старик не враг, он просто боится и переживает. Боится ошибиться, боится навредить, боится, что и его самого потом привлекут ни за что.
— Отец, — сказал я как можно мягче, хотя внутри всё кипело. — Ты не выдаёшь, ты помогаешь. Если этот Пашка в чём и виноват, он должен ответить. Если нет, то ничего ему и не будет. Я всё сначала лично проверю. Обещаю.
Он всё равно смотрел на меня недоверчиво.
— А если он не виноват, а я на него наговорю? — Голос дрожал. — Грех-то какой…
— Слушай сюда, — я наклонился ещё ближе, понизив голос до шёпота, но добавив в него стали. — Ты мне сейчас скажешь всё, что видел. А я пойду и проверю. Если окажется, что Пашка чист, я к тебе даже не подойду больше. Скажу, сам догадался, свидетелей у меня нет. А если виноват, так значит, «не того» человека мы на завод взяли, в семью нашу. А промолчать значит покрывать, так я тебе понятнее объяснил?
Старик помолчал, затем медленно кивнул, и в этом кивке было столько усталости, будто он только что разгрузил вагон угля в одного человека.
— Хорошо, барин. Спрашивай, всё как на духу расскажу.
— Во что он был одет? — спросил я, переходя к делу. Вопрос был риторическим, но мне следовало, чтобы старик сам разговорился.
— Форма охранная, — старик наморщил лоб. — Серая такая, с погонами, новая, не мятая. Он вообще всегда чисто одет, не чета другим.
— Что в руках держал?
— Не разглядел, — виновато сказал слесарь. — Блестело что-то. Маленькое, с ладонь. Может, склянка, может, ещё что. Темновато там, в том закутке. Он как меня увидел, руку сразу за спину и спрятал. Я и не понял тогда, а теперь думаю — точно не по делу он там был.
— А время? — прервал я его умозаключения. — Во сколько это было, можешь вспомнить?
— Да как вам сказать, — старик почесал затылок. — Где-то около девяти, может, чуть позже.
Около девяти. Время, когда Степан уже отправился в контору, а Люба ещё не пришёл. Идеально подходит.
— Больше никого рядом не видел?
— Нет, — старик покачал головой. — Пусто там было. Все при деле, кто где. Только он один торчал.
Я выдохнул, информация и вправду была ценной.
— Спасибо, отец, — сказал я искренне, положив руку ему на плечо. Плечо было костлявым, острым, и сквозь робу чувствовалось, как он дрожит всем телом. — Ты даже не представляешь, как помог.
Он шмыгнул носом и утёрся рукавом:
— Да ладно… Лишь бы по делу.
— Ещё раз повторю, — я заглянул ему в глаза, стараясь, чтобы он понял, что я не вру. — Если кто спросит, я сам догадался. Сам проследил, и сам вычислил. Твоё имя никто не узнает. Даю слово.
Старик кивнул, и в глазах его промелькнуло облегчение.
Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной его взгляд. Всё сходилось, и даже слишком хорошо, чтобы быть случайностью.
Я вышел на улицу и остановился, прикрыв глаза. Солнце уже поднялось выше, пробивая серую пелену, и двор заиграл бликами на лужах. Где-то заржала лошадь, перекликались грузчики. Обычный заводской день. Только для меня он вновь перестал быть обычным.
Я достал блокнот, быстро набросал: «Павел, охранник, молодой», и зашагал к конторе Бориса Петровича.
Внутри радостно пело: ниточка есть. Теперь главное не оборвать её.
Борис Петрович сидел за столом и что-то писал, когда я вошёл. Поднял голову, посмотрел вопросительно. Я без слов рухнул на стул напротив, откинулся на спинку и уставился в потолок. Какое-то время я просто молчал, собираясь с мыслями.
— Ну? — не выдержал он. — Нашёл чего?
— Нашёл, — ответил я, не меняя позы. — Свидетель есть. Видел некоего охранника Пашку возле бочек аккурат в интересующее нас время.
Борис Петрович вздрогнул и отложил перо:
— Пашка? Молодой охранник? — Он наморщил лоб и резко поднялся. — Жди здесь.
Последнее можно было и не говорить, потому что без ответов на свои новые вопросы уходить я уже точно никуда не собирался. Сидеть в одиночестве пришлось недолго, Борис Петрович вернулся с какой-то тоненькой папочкой в руках.
— Личное дело, — Борис Петрович придвинул папку ко мне. — Павел Мальцев, двадцать три года. Принят пару месяцев назад по рекомендации Лаврентия Мальцева. Вернее, как по рекомендации, протащил никого особо не спрашивая. Дальний родственник ему, кажется, племянник или что-то в этом роде, седьмая вода на киселе.
Я пролистал бумаги. Да и то, какие бумаги, так, анкета только, заполненная мелким корявым почерком. «Образование — городское училище», «семейное положение — холост», «особые приметы — нет». Казёнщина, одним словом.
— А неформально? — спросил я, закрывая папку. — Что говорят про него?
— Неформально? — Борис Петрович усмехнулся: — Семья у него состоятельная. Отец купец второй гильдии, торгует скобяным товаром, лавка на Центральной площади. Денег куры не клюют. А вот сам Паша не дурак вроде, но и не умён. Ветреный, пустой. Любит дорогие безделушки, часы золотые, запонки, перстни. На завод устроили, чтобы при деле был, а не по кабакам шатался. Толку от него, правда, чуть. Но, видимо отец его верно рассудил, к своему делу пристрой, много к рукам прилипнет, тут за ним глаз да глаз будет.
— А с Мальцевым приказчиком нашим как? —