Я посторонился, пропуская эту процессию, и успел заглянуть в приоткрытую дверь.
Кабинет был большой и богато обставленный: тяжёлая мебель тёмного дерева, кожаные диваны, бильярдный стол в углу, а посередине стоял карточный стол, за которым сидело человек пять, и во главе стола сидел тот, кого я искал.
Гордей Лукич Щербатов оказался именно таким, как я себе и представлял. Лет пятидесяти, грузный, с мощной шеей и крупными чертами лица, которые могли бы принадлежать добродушному деревенскому старосте, если бы не глаза. Глаза у Щербатова были светлые, почти бесцветные, и смотрели они с той холодной, цепкой внимательностью, какая бывает у людей, привыкших видеть собеседника насквозь и не обольщаться насчёт природы человеческой натуры.
Одет он был богато, но без купеческой вычурности: добротный сюртук, дорогой галстук, золотая булавка, на пальце перстень с крупным камнем. В зубах была зажата сигара, дым от которой закручивался вверх ленивыми колечками.
Сейчас он откинулся на спинку стула и хохотал, запрокинув голову, хохотал так искренне, так раскатисто, что даже мне, случайному наблюдателю, передалось то ощущение дикой, животной радости от этого, только что учинённого им самосуда.
Компания вокруг него была под стать хозяину. Двое купцов, солидных, бородатых, с хитроватыми прищурами глаз, какой-то офицер в расстёгнутом мундире и бокалом в руке. И две женщины, одна молодая, в ярком зелёном платье, сидела на подлокотнике кресла Щербатова и что-то шептала ему на ухо; другая, постарше и попышнее, с хозяйским видом разливала всем шампанское.
Я замер у двери на мгновение дольше, чем следовало бы.
Щербатов вдруг перестал смеяться и повернул голову в сторону дверного проёма. Его взгляд упёрся прямо в меня, сквозь дым комнаты и интимный полумрак коридора.
Секунда, другая, третья.
Он усмехнулся чему-то своему, и снова отвернулся к компании, поднимая с тостом бокал.
Я медленно выдохнул.
«Заметил, определённо заметил, — подумал я. — Такой ничего не пропустит».
Я спустился вниз и снова подошёл к стойке. Буфетчик вопросительно поднял бровь.
— Ещё воды, — сказал я. — И покрепче.
Он усмехнулся, и снова налил минеральной. Я взял бокал и отошёл к столику в углу, откуда был виден и вход, и лестница. Сел, откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу и сделав вид, что наблюдаю за девицами на сцене.
В зале между тем разворачивалась своя жизнь. За одним из столов разгорелся спор: двое купцов, красные, как раки, орали друг на друга, размахивая руками. Рядом с ними суетился крупье, безуспешно пытаясь их утихомирить. За другим столом, наоборот, царила идиллия, офицер угощал шампанским двух дам, и те млели, стреляя глазками. На сцене сменили программу, девица в красном куда-то исчезла, уступив место бледному юноше с гитарой, затянувшему романс про «очи чёрные».
Я слушал, смотрел и ждал.
И дождался.
С лестницы донеслись тяжёлые шаги. Щербатов спускался, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, но в этой медвежьей походке чувствовалась сила, которую было лучше не испытывать на прочность. За ним, как привязанные, тянулись двое: тот самый офицер и одна из женщин, молодая, в зелёном платье.
Щербатов остановился на нижней ступеньке, окинул взглядом зал. И снова его глаза нашли меня.
Он хмыкнул, что-то негромко сказал офицеру, хлопнул того по плечу, и направился прямо к моему столику.
Я внутренне подобрался. Сейчас всё и начнётся.
Он подошёл и остановился, глядя на меня сверху вниз. Теперь я смог рассмотреть его лучше — обветренное лицо, седина в густых волосах, маленький шрам над левой бровью, и эти глаза, светлые и прозрачные, как вода в горном ручье, и столь же холодные.
— Ну, — сказал он без всякого предисловия, — и долго ты, соколик, будешь на меня глаза свои пялить? Дыру протёр уже, поди.
Щербатов нависал надо мной, как утёс над мелкой речушкой, и в этой аналогии я, определённо, был речушкой. Впрочем, утёсы тоже имеют привычку крошиться, если по ним методично долбить в нужном месте.
— Прошу прощения, Гордей Лукич, — сказал я спокойно, даже несколько лениво, словно меня отвлекли от созерцания облаков. — Залюбовался я вашей игрой, давно не видывал такого азарта. А когда ещё и справедливость торжествует на глазах, что шулера вышвыривают, словно нашкодившего кота, так это вообще зрелище, достойное кисти художника.
Щербатов моргнул, такого ответа он явно не ожидал. Обычно, судя по всему, от него шарахались или лебезили, а тут какой-то весьма молодой человек в синем сюртуке сидит, ногу на ногу закинул, воду потягивает и разговаривает так, будто они на равных.
— Ишь ты, — протянул он, и в голосе прорезалось любопытство. — Словами как жонглируешь, а по выговору, вроде из благородных. Или прикидываешься?
— Не прикидываюсь, — я криво усмехнулся. — Действительно благородный. Граф Данилов, к вашим услугам.
Щербатов хмыкнул. Потом, безо всякого приглашения, отодвинул стул и тяжело опустился напротив меня. От него пахло дорогим табаком, хорошим коньяком и ещё чем-то мускусным, звериным.
— Ну, граф, — сказал он, цепко глядя мне в глаза, — раз ты такой ценитель, давай проверим, как ты ценишь игру на практике. А то стоишь тут, присматриваешься, выжидаешь. Либо ты полицейская ищейка, либо карточный шулер, либо… — он сделал паузу, — либо у тебя ко мне дело. И учти, первые два варианта мне не нравятся. Так что давай, рассказывай.
Я внутренне усмехнулся, прямолинейность Щербатова прямо-таки подкупала. Никаких тебе светских реверансов, никакого хождения вокруг да около, сразу взял быка за рога и трясёт, что твою яблоньку по осени.
— Ни то, ни другое, Гордей Лукич, — ответил я, ставя бокал на стол. — Ищеек я и сам не люблю, шулерством не промышляю. А дело… дело действительно есть, только не здесь и не сейчас.
— Ого, — брови Щербатова полезли вверх. — Да ты условия мне ставишь, граф? Это ты зря. Я условий не люблю. По мне, когда всё по-простому и честно, как в игре.
Он хлопнул ладонью по столу, подзывая проходящего мимо лакея:
— Эй, Витек! — Он определённо был здесь как дома. — Тащи-ка нам кости! И графинчик коньячку, того, что в левом шкафу, понял? А мы пока вон к тому столу пройдём.
Лакей незамедлительно метнулся исполнять сказанное, а Щербатов снова повернулся ко мне:
— Сыграем, граф. Если выиграешь, то поговорим о твоём деле в любом месте и в любое время. Ну а если проиграешь, расскажешь всё как на исповеди здесь и сейчас, идёт? Если хочешь