— Я думала… я думала, это конец, — прошептала она сквозь пальцы, и её голос был тонким, сдавленным, таким до боли детским. Он уже не принадлежал союзнику, той храброй девочке, которая проникла со мной в забитый, забытый всеми «колдовской» флигель и спустилась в его святую святых. Теперь это был голос напуганного до полусмерти ребёнка, который только что заглянул в пасть абсолютной тьмы и почувствовал её ледяное дыхание на своей коже.
— Ты молодец, — сказал я. Голос мой звучал непривычно мягко, лишённый привычного саркастического обертона. — Без тебя мы там не оказались бы. Спасибо. Но теперь бегом спать, пока не рассвело.
Она вытерла лицо грубым рукавом свитера, потом подняла на меня взгляд. Её глаза, красные и опухшие, были ещё мокрыми, но в них уже не было паники. Было истощение, глубокая усталость. Она кивнула.
— Что теперь? — спросила она, и в голосе снова, как тлеющий уголёк, пробилась та самая решимость.
— Теперь я буду это изучать, — я похлопал по холщовому мешку, где лежал дневник и образцы. — А ты отдыхать и наблюдать. И… если что, знаешь, где меня найти.
Она кивнула ещё раз, уже твёрже, взрослее. — Знаю.
Мы разошлись без лишних слов, как два конспиратора после удачной, но рискованной операции. Она призраком мелькнула в сторону чёрного хода главного дома, чтобы бесшумно, как тень, проскользнуть в свою комнату. Я же пошёл через спящий двор к общему входу. Мешок с наследием алхимика мягко бил мне по бедру при каждом шаге. В нём находились не только открывшиеся возможности и встающие передо мной новые, куда более сложные вопросы.
Но и груз ответственности перед той, кто только что расплакалась у стены от пережитого ужаса.
Глава 7
Аудитория напоминала муравейник, залитый осенним солнцем. Пыльные лучи били в высокие окна, освещая целые галактики из кружащейся меловой взвеси возле доски. Но на задних рядах, где я пристроился, царил прохладный полумрак.
Преподаватель по сопромату, сухопарый старик с седыми баками и гипнотическим взглядом, размеренно и монотонно выводил на доске формулы, говоря о чем-то фундаментальном и, судя по всему, незыблемом. Голос его был настолько ровным и усыпляющим, что позади меня кто-то уже тихонько похрапывал.
Я не спал, но совсем по другой причине. Мне было скучно до зубной боли. Мозг, перестроенный под другие стандарты, видел в этих выкладках не высшую математику, а детский лепет. Красиво, системно, фундаментально, и столь же безнадежно неэффективно в мире, где истина часто рождается не из учебников, а из тишины, глины и искры воли.
Взгляд скользнул по рядам сонных лиц, по склонившимся над конспектами головам, и упёрся в окно, в бездонную синеву неба. И там, за стеклом, в памяти всплыл не синий простор, а сумрак кузницы, и первый голем Феликс. Вернее, его прах, его неудачный, треснувший каркас.
Я машинально взял в руки перо. Лекция окончательно превратилась в белый шум, а перед внутренним взором встал тот самый первый прототип, и я практически почувствовал на кончиках пальцев холодную текстуру глины. И снова видел ту злосчастную трещину, поползшую от левого плечевого сочленения вниз, к локтю, в самый важный момент активации. Недостаточная компенсация нагрузки на шарнир. Элементарная, детская ошибка в распределении силовых линий.
Перо заскользило по бумаге, я не рисовал схемы балок, что были изображены рукой профессора на доске. Нет, поверх конспекта лекции, что я, честно, изначально пытался писать, рождался другой чертёж.
Мой упрощенный, примитивный скелет, это плечевой узел, и здесь точка крепления. Вот она слабость. Я мысленно убирал лишнее, переносил точку опоры, усиливал конструкцию не дополнительными элементами, а перераспределением внутреннего напряжения. Да, вот так. Грубо, не совсем по канонам, совсем не так, как рассказывал сейчас профессор по сопромату Жуковский… Его имя-отчество я забыл сразу после начала лекции за ненадобностью.
Пустое, лишнее.
Мой первый вариант работал, вернее, как работал. Так, держалось. Но сейчас я нашёл те самые два критических крепления, которые нужно было не усилить, а полностью переосмыслить. Когда посмотрел на то, что получилось, внутри что-то ёкнуло, ещё не триумф, но всё-таки.
Почему же я не увидел этого тогда, в тот вечер?
Я ушёл в эти воспоминания и расчёты так глубоко, что мир вокруг растворился. Исчезли и храп, и скрип перьев, и монотонный голос профессора. Существовали только линии на бумаге, призрак неудавшегося творения в памяти и растущее желание посмотреть, что будет, если. Нет, когда я применю найденное сейчас на практике. Я жил в этом параллельном мире, дыша его воздухом, осязая его призрачные конструкции и…
— Молодой человек! Там, на галёрке!
Голос, резкий и сухой, как удар хлыста, рассёк тишину моих раздумий. Я вздрогнул, словно ошпаренный, справа кто-то раздражённо шикнул. Медленно, с трудом отрываясь от листа, я поднял голову. Весь класс смотрел на меня. А в центре этого всеобщего внимания, у доски, стоял профессор Жуковский и смотрел поверх массивных, сползших на кончик носа роговых очков прямо на меня. Его гипнотизирующий взгляд теперь был пристальным и недвусмысленным.
— Вы кто? — спросил он без предисловий, и в аудитории повисла мертвая тишина. Даже храпящий позади меня затих. — Представьтесь.
— Студент Данилов, — отстранённо произнёс я.
— А чем это вы там так самозабвенно заняты? — в его тоне чувствовалось не столько любопытство, сколько раздражение из-за нарушенного ритуала лекции.
Я резко вернулся в реальный мир, оторвавшись от своих набросков, встретился с его глазами и, не найдя лучшего оправдания, сказал чуть громче и прямолинейнее, чем хотел:
— Учебой. Люблю, не могу. Просто… живу ей, честное слово.
В первых рядах кто-то неуверенно прыснул, тут же подавив смешок. Жуковский даже бровью не повёл.
— Очень похвально, — сухо произнёс профессор. — Если, как говорите, живёте, то прошу сюда. Продемонстрируйте свою жизнь на практике. Как раз есть задача для вас.
Я встал, чувствуя на себе десятки глаз: любопытных, насмешливых, сонных. Подходя к доске, я мельком увидел на ней классическую учебную схему. Рука, будто сама собой, потянулась к мелу. Моментально набросал расчёты: цифры складывались легко и быстро, будто я не решал, а вспоминал верный ответ. Мел скрипел, выводя, пусть и не идеальные, как у профессора, но всё одно аккуратные, цифры.
Когда я закончил и отступил на шаг, аудитория замерла.