– Ж-ж-ж! – зажужжала пчела.
На пчелином языке это означало: «Нет!»
– Вот ведь негодная пчела! – обиделась крестьянка.
Она огляделась и увидела пасечника.
– Уважаемый пасечник, – попросила она, – вели, пожалуйста, пчеле ужалить собаку, чтобы та погналась за котом, а тот прыгнул за птицей, а та слетела к норе и достала бы мне яблоко!
Но пасечник ответил:
– Нет!
– Боже правый, до чего негодный пасечник! – возмутилась крестьянка.
В эту минуту крестьянке попалась на глаза веревка, лежавшая на земле. Крестьянка попросила:
– Веревочка, а, веревочка, свяжи, пожалуйста, пасечника: пусть велит пчеле ужалить собаку, чтобы та погналась за котом, а тот прыгнул за птицей, а та слетела к норе и достала бы мне яблоко!
Веревка ничего не ответила, знай себе лежала на земле.
– Ну до чего же негодная веревка! – продолжала возмущаться крестьянка.
Она снова огляделась и увидела огонь.
– Огонек, а, огонек, – сказала она, – подожги, пожалуйста, веревку, чтобы та связала пасечника: пусть велит пчеле ужалить собаку, чтобы та погналась за котом, а тот прыгнул за птицей, а та слетела к норе и достала бы мне яблоко!
Огонь ничего не ответил.
– Вот ведь негодный огонь! – еще больше рассердилась крестьянка.
Она огляделась в поисках подмоги и увидела лужу.
– Лужица, а, лужица, пожалуйста, погаси огонь – он не хочет жечь веревку, веревка не хочет вязать пасечника, тот не велит пчеле ужалить собаку, та не гонится за котом, тот не прыгает за птицей, а птица не соглашается достать мне яблоко.
Но лужа не обратила на крестьянку никакого внимания.
– Ох-ох, до чего негодная лужа! – с досадой сказала крестьянка.
И тут она увидела корову:
– Коровка, а, коровка, выпей лужу: она стала бы гасить огонь, огонь поджег бы веревку, веревка связала бы пасечника, пасечник велел бы пчеле ужалить собаку, собака погналась бы за котом, кот прыгнул бы за птицей, а птица достала бы мне яблоко.
– Му-у, му-у! – ответила ей корова.
На коровьем языке это означало: «Нет!»
– Нет, вы только гляньте, ну что за негодная корова! – пуще прежнего рассердилась крестьянка.
Она в последний раз огляделась, и взгляд ее снова упал на пичужку, с которой весь сыр-бор и разгорелся.
– Птичка, а, птичка, – вновь обратилась к ней крестьянка, -будь добра, клюнь, пожалуйста, ради меня корову.
Птичка ответила:
– Ну, хорошо, корову я клюну. Но за яблоком не полечу, и не надейся!
И вот негодная птица клюнула корову, корова принялась пить из лужи, лужа начала заливать огонь, который поджег веревку, веревка связала пасечника, тот крикнул пчеле – пчела ужалила собаку, собака погналась за котом, а кот прыгнул за птичкой, клюнувшей корову.
– И тут, – закончил отец, – подул ветер: яблоко само из норы выкатилось».
В конце недели позвонил Оттоман и спросил: не выкрою ли я часок-другой для встречи с ним? Он хотел помянуть нашего общего друга Хишама. На следующий вечер мы встретились в рыбном ресторане неподалеку от порта. Последние траулеры отплывали на ночную ловлю, держа путь по черноте атлантических вод. Рыбаки на причале сматывали сети, проверяя, нет ли дыр. Когда я вошел, Оттоман уже сидел за столиком. Он пожал мне руку и поднес ее к своему сердцу, благодаря Всевышнего за то, что я вернулся из путешествия по Афганистану живым и невредимым.
– Ты должен написать книгу. Пусть там, на Западе увидят: арабский мир это далеко не только аль-Каида и террористы-смертники, – сказал он.
– Думаешь, ко мне прислушаются?
– Прислушаются.
– Мне одинаково близки и Восток, и Запад, – сказал я, – но не представляю, как рассказать столь разным культурам друг о друге.
– Есть такой способ обучения, – ответил Оттоман, – когда человек получает знания исподволь, незаметно – он даже не подозревает, что учится.
– Как же это?
– Обучение без слов, своего рода фокус, – сказал Оттоман. – Притча доходит до самого сердца, роняя в него зерно мудрости. Ты не замечаешь, не видишь, что зерно уже в тебе, пока оно не пустит росток.
Оттоман разломил булку, густо намазал маслом.
– Арабы прибегают к этому способу обучения уже много столетий. Ты, как и все мы, на этом вырос, ты знаешь, как этим пользоваться.
– Да уж, притчи были излюбленным коньком моего отца, -сказал я.
– Конечно, а как же иначе, – ответил Оттоман. – Нас всех хлебом не корми, дай рассказать что-нибудь поучительное. Притчи – часть нашей культуры, мы на них учимся.
Тогда Оттоман натолкнул меня на мысль: что, если открыть собственную школу сказителей и обучать через притчи? Как отец, который преподавал до последних дней жизни.
Подали громадное блюдо с рыбой. Оттоман выбрал кусок получше, обильно полил лимонным соком и положил мне на тарелку. Он видел: постепенно я проникаюсь его идеей.
Официант поставил на стол бутылку красного мекнесского вина. Я наполнил оба бокала. Мы посмотрели друг другу в глаза и чокнулись.
– За наших учителей, – произнес тост Оттоман.
На следующий день я сел на поезд в Фес. Все то время, пока мы бродили по бурой земле квадратных крестьянских полей, Дом Сказителей не шел у меня из головы. Вот вечно мне не сидится на месте. В голове постоянно крутятся какие-то мысли, мечты… И чем больше я стремлюсь от них избавиться, тем прочнее они укореняются. Единственный выход вернуть себе покой – не бежать от мечты, а воплотить ее.
Я стал думать об отце: на окружающих он производил впечатление неоднозначное. Ему редко удавалось держаться в рамках общепринятых отношений, а все потому, что отцу было интересно докопаться до самой сути человека. Отчасти причиной тому его манера наблюдать за людьми. При первой встрече отец говорил, вел себя определенным образом, наблюдая за реакцией собеседника. В результате кое-кто начинал его презирать, а некоторые так и вовсе выходили из себя, совсем как Шлёпка. Другие прислушивались с намерением последовать совету – о них он был самого высокого мнения. Находились и такие, кто превозносил его, упрашивал стать их личным наставником – и то, и другое в корне противоречило убеждениям моего отца.
Но по-настоящему привязывались к нему очень немногие. Почему? Для меня это до сих пор загадка.
У родителей, где бы они ни жили – в Англии или за границей, – никогда не возникало трудностей с передвижением по городу. И в Танбридж-Уэлс,46 и в марокканской глубинке – везде находился очередной любезный садовник, готовый нас подвезти. Отца такое положение дел устраивало как нельзя лучше. Он и по делам успевал,