Публично нанесенная обида подобного рода, естественно, задела Мевляну, и он сказал, что раз султан берет духовным отцом другого человека, то и он поищет другого духовного сына; и покинул диван13. Повествуют также, со слов Чалаби Хисамуддина, что меж тем как он (Хисамуддин) шел из султанского дивана вместе с Мевляной, ему было «видение», что султан стоял без головы, как если бы голова султана была отрезана. Многие ученые мужи поспешили за разгневанным Мевляной, чтобы вернуть его назад, но в диван к султану он не вернулся. Несколько дней спустя султан призвал наиболее славных святых и праведников справить обряд возжигания фимиама, чтобы отвратить угрозу монгольского вторжения.
После этого священнодейства султан отправился к Мевляне испросить его благословления, ибо потом он собирался выступать против монголов. Мевляна не советовал султану идти в этот поход, но поскольку доходили упорные вести об угрозе, у султана не было выбора, кроме как выступить и встретиться с врагом; но не успел он далеко удалиться, как уж и встретился со своей судьбой. Когда султан дошел до Ак Сарая и снаряжался луком и колчаном стрел, его задушили; и, как говорят, он призывал на помощь Мевляну. Случилось так, что в тот самый час Мевляна был погружен в экстаз мистического пения, и во время тайнодейства велел принести себе замазки, которой он заткнул одно ухо, другую порцию замазки отправил в другое ухо, и тогда он уже ничего не слышал, как говорят. Чуть попозже он сложил с себя верхнюю одежду в придверье и созвал учеников совершить молебен по мертвым. В завершение всего этого ученики пожелали узнать, почему их наставник затыкал себе уши и справлял обряд по умершим. Он ответил: «Я замкнул себе слух, потому что слышал зов султана (хотя место действия отстояло за много миль), молившего меня о помощи, а помочь я ему не мог, поскольку такова была Божья воля, чтобы он умер (это был тот самый султан, который взял своим духовным отцом другого человека невзирая на то, что прежде был воспринят духовным сыном Мевляны, чем публично причинил обиду наставнику), и молитва была о душе султана».
Таинственный полет
Рассказывают также, что незадолго до того случая Мевляна просидел со своими учениками с раннего утра и до поздней ночи в мистическом собрании, отворяющем слышанье. Ближе к завершению собрания святой Чалаби Хисамуддин начал впадать в дремоту. Заметив это, Мевляна подстелил ему свой плащ, чтобы тот прилег на покой, и Чалаби провалился в сон. Во сне ему при-виделась большая белая птица, она захватила его когтями и подняла в вышние надземные сферы столь высоко, что земля казалась маленькой точкой. В той сфере птица опустилась на вершину горы, такой тучной и пышнозеленой, словно Бог создал ее из большого зеленого самоцвета. На вершине этой горы Чалаби увидел голову, подобную человеческой; и затем птица вручила Чалаби меч, говоря, что он должен отрезать эту голову по шею. «Сие, – добавила птица, – есть веление Бога». Чалаби спросил у птицы, кто она, и получил ответ, что птица – спутник Гавриила. Чалаби, исполнив веленое деяние, подхвачен был птицей и доставлен назад на землю, на то самое место, откуда взлетел выспрь. Когда Чалаби проснулся, то увидел стоявшего рядом с ним Мевляну.
Часть большего целого
Повествуют также, со слов святого шейха Махмуда Наджджара Благочестивого, что однажды Мевляна держал речь о возвышенных материях мистической философии, когда на месте действия появился великий мудрец Шамсуддин; и Мевляна поприветствовал его, говоря: «Он (мудрец) часто говорит о Боге и Его манифестациях, и сейчас, в этот раз, он услышит о Боге напрямую (через того, на ком вдохновение). И, – говорил Мевляна, – настанет день, когда слова Бога будут постигаться непосредственно, без шейха в качестве толмача… потому что Сущий Шейх – это только Он, и Он – есть Он, и Шейх – суть одно Единое; и Единство означает, что ученики и шейхи – все это часть большего Целого; и То, и Это, и Он, и Кто – это только слова и иллюзии»; и он продекламировал следующую строфу:
Он, Величайший Царь Царей,
Как думали люди, скрыт за дверью
Запертого дома существования.
Но облаченный в рубище дервиша
Глас может открыть тайну
Всецаря.
Повествуют также, что шейх Махмуд поведал, как однажды в семинарии шейха Садруддина сошлось собрание для тайнодейства мистических слушаний, на котором присутствовал и Мевляна; и накаты звука достигали невероятных ступеней, выталкивая накал чувств на высшие уровни. Камалуддин намекнул, что, при всем величии Мевляны, в его ученики не входят люди с высоким положением, а входят или плотники, или портные, или ремесленный люд еще более ничтожного рода. Когда отпущенное им замечание довели до сведения Мевляны, он во всеуслышанье окликнул Камалуддина, говоря: «Если так, то и Мансур не был человек большого публичного веса, с денежной точки зрения, как не был и шейх Абу Бакр (не Халиф), служивший простым плотником; и тем не менее, упоминая их имена, ты прибавляешь "благослови их имя!"; и это так потому, что они были мужи великих мистических достижений. Каким же образом их ничтожное ремесло унижало их духовные достижения?» Сделавший замечание, сам себя устыдился и испросил прощения.
Встряски
Опять же рассказывают, что как-то раз некий человек по имени Камал (что значит «совершенство») в собрании оборотился спиной к ученикам Мевляны из бедных; и не обращал на них внимания. Мевляне это не понравилось, и он крикнул: «О ты, о Бай-Камал!» («бай» придает противоположное значение слову «камал», то есть, «лишенный совершенства» – игра слов), и голос Мевляны напугал его до такой степени, что он, Камалуддин, упал на каменный пол, пребольно стукнулся головой и испросил прощения. Мевляна простил этого человека и подарил ему свой плащ и тюрбан, и тот стал приверженным учеником.
Смирение
Также рассказывают, что в одной из своих речей Мевляна сделал упор на достоинствах и необходимости держать себя скромно в жизни. Деревья, сказал Мевляна, которые тянутся в воздух и только и гордятся что своей высотой, могут не быть плодоносны; но у тех, что приносят плоды, ветви тянет к земле тучность их плодов, сиречь, доброта их породы. Вот по той-то причине Пророк Мухаммад (мир ему!) был вежлив и кроток в высшей степени; итак,