Бабища бесцеремонно подошла ко мне и вновь пристально оглядела, не говоря ни слова. В её руках я заметил мерзкую мочалку из грубого волоса, может, даже из гривы варга, и деревянную плошку с мутной жижой. Запах от этой жижи был не лучше, чем общий аромат бани: кисловатый, затхлый, словно в ней уже не раз полоскали грязное бельё. Фу, мля!
Пар клубился вокруг, вырываясь из котла. Очаг казался сложен небрежно, будто из случайно попавших под руку булыжников. Но, между прочим, это был не костёр, а именно очаг. Грубо говоря — первая печь, которую я видел в этом мире. Небольшая труба тоже была сложена из камня и доходила почти до дыры, проделанной в шкурах. Она служила отводом для дыма, но справлялась с задачей из рук вон плохо.
В воздухе висела плотная пелена, едкая и удушливая, пропитанная запахом гари, сырости и всё той же нестиранной овчины. Очаг был не просто источником пара — он источал зловоние, сложное и многогранное, как симфония мерзости. Казалось, в нём когда-то жарили мамонта, потом в котле долго варили солдатские носки, а затем забыли вычистить — и всё это слилось в единый непередаваемый букет.
Вдоль одной из стен прибита полка, там стояли несколько глиняных склянок, закупоренных деревянными пробками. Что в них плескалось, оставалось загадкой. Они были расставлены в полном хаосе, образуя причудливый алтарь местным богам гигиены. От этого зрелища становилось еще тоскливее. И любопытнее, признаться. Что там за зелья такие? Так же здесь было несколько предметов, сильно напоминающих бочки. Только сложенных не из отдельных дощечек, а выдолбленных или вырезанных из цельного куска дерева. Я заглянул туда: холодная вода, которая впотьмах казалась почти чёрной.
«Думаю, после этой бани я стану только грязнее. Надо подумать, где реально можно отмыться, да и раздобыть худо-бедно кусок мыла… бритву там, новые трусы…»
Додумать не успел, первый плеск горячей воды обжёг кожу, как удар кнута. Я вздрогнул, с трудом сдерживая стон. Вода — или то, что ею называлось, — была слишком перегрета, и я непроизвольно взвизгнул, получив второй ковш. Старуха что-то неразборчиво буркнула, но добавила из бочки пару ковшей холодной воды в ту, откуда черпала горячую для меня. Она поливала меня, не церемонясь, будто окатывала грязного пса.
Струи стекали по телу, смывая быстро выступающий пот и частично грязь, а заодно последние остатки надежды на хоть какое-то подобие человеческой бани.
«С-с-с-ука. Садисты… б-б-б-л-л…» — вода всё равно казалась слишком горячей, и мытьём это назвать было сложно.
Бабища лишь хмыкнула, плеснув последний раз. Смыв, по ее мнению, основную грязь, она отбросила плошку в сторону и двинулась к полке, где стояли глиняные кувшинчики.
Выбрав один из них, самый большой, она вернулась ко мне. Откупорив пробку с помощью зубов, старуха вылила содержимое на мочалку. Жидкость казалась маслянистой и вонючей, пахла смесью прогорклого жира и непонятных трав. Она принялась растирать меня этой субстанцией, не обращая внимания на мои протесты.
— Алло, ты не стену шлифуешь! Мадам! — слава богу, заорал я по-русски, и она не поняла и слова. Впрочем, на мои вопли она вообще не обращала внимания, а вела себя так, как будто я был деревяшкой.
Мочалка царапала кожу, словно наждачная бумага, оставляя после себя жжение и стойкий запах протухшего сала. Кожа горела всё сильнее, и я выгибался каждым местом, которого касалась мочалка, принимая странные позы, — и всё это под пристальным взглядом бабищи. Намазав меня этой жижей и растерев докрасна, «банная хозяйка» повела меня к очагу.
— Встань!
Она указала на каменный выступ, где жарило нещадно. Пар обжигал кожу, и я невольно ёжился, стараясь отодвинуться, но уже полностью «сломавшись» от прессинга тётки. Всё же она моет не первого человека и, похоже, лучше меня знает, что нужно делать. Так что хрен с ней: пусть мучает. Хуже, чем есть, не будет.
Но хуже всё же было: пара стало ещё больше, и жар превратился в невыносимый.
— Да ну нахер… — превращать себя в вонючий стейк средней прожарки я не собирался. — Всё, отвали! Пойду лучше в реку помоюсь!
Но женщине были по барабану мои протесты. Она вытянула руку, пытаясь схватить меня за плечо, и я даже постарался увернуться…
Она оказалась куда проворнее: ухватила и держала крепко. Жар становился невыносимым, пот ручьями тёк по лицу, смешиваясь с грязью и жиром. Дышать было трудно, в горле пересохло, а облизывать губы я просто брезговал, и единственным желанием было вырваться из этого ада. Но бабища не отпускала. Она что-то бормотала себе под нос, помешивая угли в очаге и подбрасывая в него какие-то травы. От них шёл густой удушливый дым, от которого слезились глаза.
Спустя какое-то время, когда я уже был готов потерять сознание, она вдруг оттащила меня от очага. В её руках появился костяной скребок, похожий на обломок клыка какого-то зверя. Она поднесла его к моей коже и начала соскребать жир вместе с въевшейся грязью.
Ощущения были ужасными, но всё же терпимыми. Я стиснул зубы, пытаясь не возмущаться. Бабища работала молча, с методичностью палача, избавляющего мир от скверны. Казалось, она хотела не просто смыть грязь, а содрать с меня всю шкуру вместе с прошлым, со всеми моими воспоминаниями. И с остатками моего разума. Процедура продолжалась бесконечно долго, пока женщина не сочла, что я достаточно чист.
Тётка открыла новый флакон и высыпала мне на башку целый стакан муки или какой-то похожей трухи. Затем, заставив сесть на лавку, принялась массировать башку. Хоть и было это грубовато, но, по сравнению с остальными процедурами, почти приятно. Я даже начал понимать, что именно она делает. На засаленные и мокрые волосы насыпано какое-то впитывающее вещество. Дальше она должна взять расческу с мелкими зубцами и тщательно вычесать с моих волос это дерьмо вместе с большей частью жира и грязи.
Это, конечно, не настоящее мытьё, я предпочёл бы кусок обычного мыла и губку, но, поняв её действия, я успокоился. Чище я всё равно стану, а о нормальной бане смогу позаботиться тогда, когда мне станет это по силам.
Потом этим же порошком тётка обсыпала моё тело и принялась разминать каждый сантиметр кожи, каждый палец и каждую складку, стараясь стереть увлажнённое от воды и остатков жира вещество. Под её руками смесь собиралась в тонкие длинные колбаски, которые она стряхивала с меня