По сравнению с тем жалким лагерем, где я провел последние полгода, это место казалось оазисом цивилизации.
Рабы, которых мы миновали, тоже выглядели иначе. Даже на них одежда была целее, чем те лохмотья, в которых ходил я. Они косились на меня, оценивая, не понимая, раб я или нет.
И тут я увидел человека, похожего на Норка! На моего старого знакомого по несчастью, которого продали на той ярмарке. Он стоял, опираясь на лопату, и смотрел на меня с каким-то интересом. Я аж остановился, разглядывая и пытаясь понять, Норк это или нет, но Айя остановила меня словами:
— У меня уже есть свой личный раб. Когда обряд свяжет наши души, отец подарит тебе раба.
— Да я… — я замялся, ведь тот раб улыбался так искренне, что на душе кошки заскребли. Мне хотелось узнать, обознался ли я? Но… я помнил, что Норк почти никогда не улыбался. Понял, что ошибся, и это осознание сильно царапнуло.
Кто бы мог подумать, что за полгода я привыкну к нему? Пожалуй, он был моим первым «другом» в этом мире, если его можно считать за друга, конечно. Хотя… почему бы и нет? Он помогал, учил языку, общался, советовал… давал информацию об этом мире безвозмездно! Не прося ничего взамен, кроме человеческого отношения.
Хороший человек, хоть я и мало что знаю про его прошлую жизнь.
Айя повела меня дальше, и я, бросив на него прощальный взгляд, последовал за ней, думая о своём:
«Что всё это значит? Получается, женившись, я стану типа хозяином и господином… А личный раб… Писец! Может, меня и тошнит от идеи рабства, но здесь весь мир построен на этом. Тут свои правила, и к ним придётся привыкать… Уж лучше так, чем ломать спину на торфяном болоте или в огороде под плетьми ормов. Я не могу позволить себе отказаться от раба, но всё же смогу относиться к нему по-человечески», — идея стать рабовладельцем меня слегонца шокировала, но не в том я был положении, чтобы крушить устои мира. Как раз это я прекрасно понимал, потому и утешал себя обещаниями человеческого отношения.
«Невеста» вскоре привела меня к неказистому строению, которое едва ли можно было назвать баней в привычном понимании. Скорее, это напоминало сколоченный на скорую руку шалаш, если бы не его внушительные размеры.
— Заходи, готовься, — бросила она, и я остался стоять в недоумении, вглядываясь в полумрак внутри шалаша. — Обратно тебя проводят.
«Готовиться к чему? К моральной пытке? К встрече с неведомыми степными духами чистоты?»
Переступив порог, я оказался в тесном приземистом помещении, треугольный каркас которого был обтянут грубыми шкурами. Шерсть торчала вовнутрь, щедро источая удушающий запах пота, копоти и нестираных «овчин». Вонь была не просто отвратной — она обволакивала, проникала в лёгкие, вызывая тошноту. Мой нос отчаянно пытался идентифицировать хоть что-то знакомое, но тщетно. Это был симбиоз самых отвратительных запахов, которые я когда-либо ощущал.
«Деревенский хамам, твою мать…» — подумал я, и это словосочетание звучало как издёвка.
Пока я боролся с желанием немедленно покинуть это зловонное место, в полумраке возникла массивная фигура. Это была женщина, даже скорее бабища, чьи размеры впечатляли. На ней была грубая холщовая юбка, перетянутая верёвкой на складчатом пузе, но…
Её голая грудь…
Огромные обвислые сиськи раскачивались при каждом движении, напоминая дрожащий на блюде студень, и я стыдливо отвёл взгляд от этого кошмара. Пожалуй, именно в этот момент я максимально чётко осознал смысл выражения «испанский стыд». Бабищу, похоже, как раз никакие сомнения не мучили, а вот мне было безумно стыдно и неловко.
Морщинистое лицо, испещрённое сетью глубоких складок, напоминало старую потрескавшуюся землю. Глаза, маленькие и запавшие, смотрели злобно и подозрительно, словно она видела во мне врага. Зубов почти не было, а те, что остались, потемнели и почернели от времени и пренебрежения. Волосы, жёсткие и спутанные, были скручены в гульку на макушке и закреплены двумя длинными деревянными палочками. У неё даже усы были!
«И?» — я вопросительно глянул на неё, стараясь не опускать взор на кошмарное тело.
Бабища молча указала на лавку, сложенную из грубых досок, и буркнула:
— Раздевайся.
Глава 26
Бабища молча указала на лавку, сложенную из грубых досок, и буркнула:
— Раздевайся.
Я замер, ошарашенный. Не ожидал такого поворота событий. Идея помыться, несмотря на жуткую обстановку, казалась мне всё менее и менее привлекательной. Но и раздеваться перед этой… этим… Она не сделала мне ничего плохого, но я просто не мог подобрать нормального слова, чтобы цензурно обозначить её телеса. «Раздевайся?» — шта? Это она мне? Нет, это уже слишком!
Здесь воняло не только человеческим потом, присутствовал ещё целый набор ароматов: хозяйственное мыло, едкий запах аммиака и каких-то химикалий, перепревшего сена и ещё какой-то дряни, но…
Но и перспектива остаться грязным и вонючим не прельщала ни капли. А главное, что я почуял: здесь была горячая вода! Там, за шторкой, в глубине шалаша — там что-то кипело и потрескивали горящие дрова. Здесь было влажно и жарко.
Выбор был прост, и я, матернувшись мысленно от души, начал снимать свои вонючие лохмотья. Ткань чуть ли не рассыпалась в руках, обнажая исхудалое, покрытое синяками тело.
Я раздевался полностью первый раз за почти полгода и охеревал от того, что вижу. Дело даже не в новоприобретённых шрамах и синяках. Я видел, что тело потеряло не только вес, но и юношескую гладкость. Загорелые кисти разительно отличались цветом от внутренней кожи предплечья. А ещё сильно отличались сами руки от тех, какими я их помнил. Я не приобрёл красивых жгутов мышц, которые украшают культуристов, но высох и стал поджарым и жилистым. И вонял я при этом так, что даже баба окинула меня презрительным взглядом.
«Что? Явно половой орган не первый раз видишь, я не стесняюсь, если что! Хочешь — любуйся!» — мысленно транслировал я старухе, понимая, что вовсе не моё «богатство» привлекает её внимание.
— Проходи, — она откинула влажную ткань, и я шагнул внутрь. Старуха ещё успела шлёпнуть меня мокрой рукой между лопаток.
Внутри почти не было света, кроме пламени небольшого костра, над которым кипел и парил огромный котёл. Большая часть помещения была