Это все не из моей жизни. В моей реальности ничего такого просто не может быть. Мозг отупело пытается проснуться, как-то реагировать, но тщетно…
Я лишь чувствую заторможенность, сонливость, смутную, вязкую тревогу и странный горящий зуд на коже, особенно сильно вибрирующий внизу живота. Горячо там…
— Полежи, зай, — Марк укладывает меня кровать, сам садится рядом. Склоняется.
Я застываю, не дыша, когда он убирает прядку с моего лица и гладит щеку. Тёплые пальцы сползают ниже, на шею. Потом ключицы, потом…
— Тебе очень идет эта блузка, почему ты раньше не носила ее? — хрипло интересуется Марк, трогая верхнюю застегнутую пуговку на груди.
— Я-я-я… Носила, но… Под кофту… — сдавленно шепчу, очень остро ощущая тепло его руки.
Пульс во всем теле стучит… Что он делает? Он же не…
Кожа на груди вдруг покрывается мурашки от касания прохладного воздуха. Чувствую, как края блузки разъезжаются в стороны. Как мужские шероховатые пальцы тянут чашечку лифчика вниз.
— М-марк, н-не… — сиплю задушено.
Липкой, беспомощной паникой накрывает. Хватаю его запястье, пытаясь отодрать от себя мужскую руку, но мои пальцы слабые-слабые. Я как новорожденная. А Марк наоборот наваливается сверху, мгновенно начиная двигаться резче и дышать нетерпеливо и прерывисто, словно только этого момента и ждал.
— Ты красивая, Лиза, но эти тряпки тебя уродуют. Давай снимем их, а, зай? Дай на себя посмотреть… — запальчиво шепчет мне в губы и, не дождавшись ответа, целует.
Напористо и грубо, вдавливаясь своим ртом в мой и проталкивая между зубов язык.
Задыхаюсь, мычу, теряюсь от его напора.
Ощущение, что все происходящее лишь муторный сон усиливается от того, как чужой язык ворочается у меня во рту, как мужской острый вкус заполняет рецепторы, как одна рука Марка сжимает мою грудь сквозь чашечку лифчика, а другая уже почему-то под юбкой сминает бедро.
Не со мной, не со мной, не со мной…
Глухие взрывы смеха из гостиной, ритмичная быстрая музыка, огни Москвы, клеймящие липкие прикосновения, нечем дышать, слезы опять бесшумно текут…Господи, помоги!
Обрывки молитв в голове кружат, но даже их нормально прочитать не могу. Проваливаюсь в постыдную, грязную бездну, в которой я просто безвольный кусок мяса — не человек. В которой меня используют. Боженька…
Оглушающий стук в дверь заставляет лишь слабо вздрогнуть, приоткрыв слипшиеся от слез тяжелые веки. В дверь долбят так, словно ее сейчас разнесут.
— Да что там блять?! — матерится Линчук, нехотя сползая с меня.
Его рубашка уже расстегнута, как и ширинка. Джинсы приспущены, видно белье. Раздраженно проведя пятерней по светлым волосам, он орет громко "Занято! Какого хера?" и, не получив ответа, идет открывать тому, кто продолжает стучать.
Лежу с разведенными в сторону коленями, тупо пялясь в потолок. Как кукла. Моя душа будто умерла. Мне так стыдно, пусто и безвольно одновременно, что кажется, я сейчас умру и физически.
Потолок медленно качается. Юбка на бедрах где-то, плотные колготки болтаются на одной ноге, грудь голая… Это не реальность. Я точно умерла. В голове плотный, обезболивающий туман.
И сквозь этот туман я с трудом различаю агрессивно-насмешливый голос Ваньки Чижова.
— Здорово еще раз, Линь, развлекаешься?!
16. Ваня
— Чиж, какого хрена?! Ты что тут забыл?! Вали, придурок! — взрывается Марк, толкая меня в грудь и пытаясь снова захлопнуть дверь.
Толкаю его в ответ, вытягивая шею, чтобы разглядеть ту, что валяется за его спиной на кровати распятая как цыплёнок табака.
Твою мать, Шуйская…
Ясно, чем они занимались. И очевидно, что я помешал. Но я не жалею. Потому что одного взгляда на Лизку мне хватает, чтобы понять, что она абсолютно невменяемая.
Медленно сводит вместе колени, переставая сверкать белыми трусами. Ведет слабой рукой по обнаженной груди жестом умирающего, даже не пытаясь розовые соски прикрыть. Поворачивает голову в мою сторону и смотрит в упор мутным, стеклянным взглядом.
Лицо заплаканное, в красных пятнах, выражение отрешенное — ноль стыда как перед доктором на операции.
Зная Шуйскую, которая сейчас по идее должна была бы с визгом заворачиваться во все доступные простыни, лишь бы кто чужой ни одной полоски голой кожи не увидел, это выглядит по-настоящему жутко.
Меня пробирает холодной пот. Да ей скорая нужна! Мудак, чем он ее?!
А в это время Линчук снова пытается меня вытолкнуть.
Перехватываю его руки, сильно сжимая.
— Слышь, сьебись по-хорошому! — бычит Марк.
— Ага, спрошу только, — расплываюсь в веселом оскале, продолжая толкаться с Линем. Мы еще не дерёмся, нет. Но мышцы уже надулись на руках от того, как мы сцепились, и злой адреналин вскипает в крови, — Лиз, ты как? — ору Шуйской.
— Нормально с ней все, — рычит Марк, давя корпусом и не разрывая захват.
— Ты Лиза, блять?! — цежу ему. И снова ей, громче, — Шуйская! Слышишь меня?!
— Вань… — сипит глухо эта полумертвая, облизывая сухие губы.
По щеке слеза скатывается, когда будто с трудом моргает. Тонкая рука слепо простынь ищет по кровати в попытке прикрыться.
Зрелище не для слабонервных, от которого меня окончательно взрывает.
— Вот ты черт! — выплевываю в лицо Линю и, выкрутив рывком руку из его захвата, коротко, но со всей дури заряжаю прямо в нос.
В кровавом от гнева тумане вижу, как его голова запрокидывается от удара назад, костяшки тут же саднит.
Звук хрустнувшей кости получается какой-то неестественно громкий в этой тихой комнате.
У Линя кровь фонтаном, взгляд бешеный, когда небрежно смахивает красные сопли и с ревом кидается на меня. Успеваю от кулаков увернуться, но он все равно с разбега впечатывает меня в стену. Хребет ноет, падает какая-то ваза с тумбочки. Топот ног, крики. К нам прибегают.
Мутузим друг друга, скатываясь на пол. Нас пытаются разнять. Когда меня рывком снимают с Линя, первым делом сразу ищу Лизку лихорадочным взглядом.
Фух, ее уже завернул в простынь Богдан Фоменко, который меня сюда и провел. Пришлось конечно Бо поуговаривать вместо армянского ресторана сначала "сгонять и просто проверить как там монашка", но в конце концов я его своей тревогой тоже заразил.
Мне это было необходимо, ведь без Фоменко, которого приглашали, меня одного не пустили бы ни хрена.
О чем вспоминает и Марк.
— Кто запустил этого чокнутого бомжа? — орет Линь, вставая с пола и сплевывая кровь, — Сука, урою сейчас! — снова пытается кинуться на меня.
— Эй, все, хорош! Не надо дома у меня! — пенится Леха вроде, хозяин этого