Вагон был IV класса, то есть верхние полки сходились вместе, образуя сплошные нары для четырёх человек. Там уже находилось трое, и я полез четвёртым с немудрым своим багажом, рюкзаком и шинелью.
Рядом с Машей лежала девушка в простом тёмно-синем платье, но облегавшем такую фигуру, что мне она сразу бросилась в глаза, хотя я и далеко не был знатоком в те юные годы, но уже инстинктивно как-то узнавал, что есть красота тела, и уже знал многое из опыта и музеев.
Девушка не была красивой — у ней было широкое монгольского склада лицо с высокими, дугой, удивлёнными бровями, широковатым ртом и задорным курносым носиком. Всё это было бы пикантным при чёрных волосах, глазах и смуглой коже, но как раз наоборот, светлые льняные волосы, светло-голубые глаза и очень белая кожа образовали смешение северного с монгольским, приводя к утрате выразительности. Мы познакомились — она оказалась давней приятельницей, вернее, землячкой моих друзей — из города Никольска Вологодской области, с явной смесью северорусских и, очевидно, зырянских кровей. Назову её правильными инициалами Е.П.М., но не больше, весьма вероятно, что она ещё жива.
Мы разговорились, лёжа рядом на пузиках на моей шинели на твёрдой полке и глядя в узкую щель доставшейся нам части окна на меняющиеся кругом ландшафты. Когда я спросил, сколько ей лет (она показалась мне очень юной), и получил ответ — 23 года — я удивился, на что Тихон резонно возразил — разве такое тело взрастишь раньше-то? Она с 1903 года!!! Я прибавил себе год, не желая уж очень завираться, и увидел, что девушка была разочарована, узнав, что мне всего 20 лет.
Поезда тогда ходили медленно, до Ленинграда от Ростова — не помню точно, не то четверо, не то пять суток, времени было сколько угодно, и мы подружились. Помню, я лежал на боку, лицом к Е.П.М., и рассказывал о своих приключениях, которых хватило бы на иного пожилого человека, начиная с автороты в Гражданскую войну, дальневосточного плавания и самых последних — работы на тракторе в станице Милютинской и неудачной постройки «пролетарского самохода» — сухопутной дрезины, которую мы с местным кузнецом собирали из груды старых сельскохозяйственных машин бывшей царской экономии, в которой помещалась «Звезда Красноармейца».
Девушка мне нравилась, и я, видимо, рассказывал хорошо, потому что слушала она с редким вниманием. Позднее я узнал, что для неё, родившейся и выросшей в Никольске — крошечном северном городке, где люди вырастали и умирали, не увидев железной дороги (я потом встречал таких даже учителей в Никольске, Устюге, Кичменгском городке год и два спустя), такой путешествующий мальчишка должен был показаться невесть каким героем, чуть ли не странствующим рыцарем. Тем более что я мог с чистой совестью записать себе «рыцарский» поступок с Зиной. По ещё одолевавшей меня мальчишеской застенчивости, я не сразу рассказал об этой совсем недавней, всего двухмесячной давности истории.
Поезд приближался уже к Москве, все спали, в окно едва пробивался бледный лунный свет, и мерцал огарок толстой свечи в проходе над соседним отделением. Е.П.М. лежала с открытыми глазами, заметила, что я не сплю (мы, как и все в таком вагончике, спали, конечно, не раздеваясь), потянулась и попросила ещё что-нибудь рассказать. Шёпотом, чтобы не разбудить спавших, тесно прижавшись друг к другу, Тихона и Машу, я спросил — о чём.
— Что-нибудь о девушках, которых ты любил, — сказала Е.П.М.
— Как любил? Моя первая любовь Н.Н.М. (опять М — подумал вдруг я), — моя одноклассница, синеглазая маленькая брюнетка. Ужасно был «втрескавшись», как говорили у нас в школе.
— А потом, что с ней?
— Не знаю, — пожал плечами я.
— Так ведь это совсем недавно было, два года назад?
— Так ведь сколько с тех пор я путешествовал, и вообще.
— А всё-таки что у тебя с ней было?
Я рассмеялся, и девушка зажала мне рот маленькой рукой.
— Только и посмел поцеловаться несколько раз на вечеринках и выпускном бале.
— И всё? — разочарованно протянула Е.П.М.
— И всё.
— Так я не это имею в виду, а настоящее — до конца. Или таких не было?
— Было, — ответил я, мысленно подсчитывая: «Царица Ночи», Кунико, Лиза... Зейнаб, и улыбнулся про себя — выходит по одной любви на год.
— Четыре было таких, — немного смутившись, но подбодрённый теплотой, наконец ответил я, и девушка охнула.
— Зачем врёшь, хвастаешься!
— Зачем? — спросил я грустно и искренне, и Е.П.М. поняла, что я говорю правду.
— Так расскажи про самую... последнюю. Когда это было?
— Два месяца назад, в Тургайских степях, — ответил я и принялся рассказывать, как я лишился любимого ружья, «приобрёл» Зину-Зейнаб и расстался с нею.
Е.П.М. слушала, затаив дыхание, и, чтобы яснее различать шёпот, придвинулась ко мне совсем близко, так что я чувствовал тепло её тела, не прикасавшегося ко мне. Дыхание её участилось, когда я рассказал, как пришла ко мне ночью Зейнаб, присланная для «угощения» гостя, и едва сдерживала восклицания возмущения, когда я рассказывал о дальнейших злоключениях несчастной пленницы. Когда я говорил о ночном плавании, чтобы избежать засады, о купаньи Зейнаб, Е.П.М. протянула руку и нервно сжала мою, а когда я кончил повествование, она порывисто поцеловала меня. Я обнял её за плечи и, прижав к себе, ответил долгим поцелуем в губы. Девушка рванулась из всех сил и, задыхаясь, шепнула:
— Не смей, я поблагодарила тебя за Зину, а ты...
— А я поблагодарил тебя за тебя, — ответил я, снова с железной силой притянул к себе Е.П.М.
После короткого сопротивления она сдалась, и её губы ответили мне сначала слабо, а потом сильно, как губы молодой женщины. Мы целовались долго и голодно, как встретившиеся после долгой разлуки, шептались и наконец уснули, во сне приткнувшись друг к другу.
Утром Маша и Тихон поздравили нас шутя с «законным браком», и Е.П.М. краснела, отворачивалась, фыркала, отбиваясь шлепками. Однако я увидел, что её немного резануло замечание Маши: «Молодоват суженый-то!» — даже в форме шутки.
С этой ночи наше знакомство перешло во влюблённость, и мы сблизились, насколько позволяло