Мы выбрали тайное место, спрятали лодку и нарвали ворох ещё мягкой полыни. Ещё не угасла заря и было светло, когда Зина непослушными пальцами сорвала свою нехитрую одежду и, обнажённая, повернулась ко мне на серебристой куче душистой травы. Девушка молчала, хотя и глубоко дышала.
Торжественный и молчаливый, хотя и дрожащий от нетерпения, я тоже сбросил свою одежду и лёг рядом, подсовывая свои руки под тело Зины. Она зажмурила глаза и даже прикрыла лицо ладонями, но я стал медленно целовать её напряжённые груди, плечи, потом живот и бёдра. Зина оцепенела и слегка выгнулась. Я поцеловал её ещё крепче, потом развёл её руки и стал целовать в губы. Зина обняла меня и едва выговорила:
— Ты можешь, ты можешь со мной...
Искренняя радость звучала в её словах. Особый восторг наполнил меня.
— Могу, милая, могу, желанная моя, — сказал я, — видишь, мои поцелуи снимают с тебя всё, что было, — и с этими словами я прижался губами к её животу, грудям и к лобку, на котором уже начали отрастать волосы.
Судорога прошла по всему телу Зины, её бёдра раскрылись, и она отдалась мне с совершенно беззаветной страстью. У ней не оказалось ни холодности, ни какой-то большой «амы» — девушка была совершенного строения и прекрасна в своей доверчивой открытости.
Извиваясь, она иногда вскрикивала по-киргизски «иа, алла!», смущалась, пряча лицо у меня на груди, шептала, что никогда не думала, что «это» может быть так хорошо.
Когда я стал целовать её в какой-то раз, Зина вдруг отстранилась, уперевшись руками в мои плечи, и очень серьёзно, глядя прямо в глаза тёмным и загадочным в лунной ночи взглядом, спросила:
— Ты говорил правду, поклянись!
Я поклялся.
— Так я не порченая, как тебе я? Не измяли меня насильники? Гожусь я, чтобы любили, чтобы женились... — голос девушки замер от волнения.
Я медленно провёл рукой по гладкому упругому телу, коснулся плеч, груди, очертил талию и плавную линию бёдер, провёл по стройным ногам.
— Смотри сама, какая ты хорошая!
Зина вздохнула глубоко, вскидывая голову, и подняла вверх руки, потом вдруг внезапно уронила их, прикрывая лицо.
— Это хорошо, что ты так говоришь, сокол мой, богом посланный, на мои молитвы ответивший, но тело сверху — это половина. Я хочу... я спрашиваю, как я там... внутри, говори, только честно и не стесняясь меня, ведь я верю тебе, как богу.
— Ну, если веришь, тогда слушай, — я привлёк Зину к себе и стал шептать, что у неё всё в порядке.
— Утешаешь? — и веря, и не веря, спросила Зина.
— Ну так смотри сама! — сказал я, раздвигая коленом её бёдра. Она сопротивлялась, не понимая, потом, глубоко вздохнув, раскрылась мне. Я стал медленно входить в неё.
— Видишь, — спрашивал я, ощущая тугое сопротивление её йони, — чувствуешь? — я продолжил медленно вдавливать член, выдвинул его назад, вдвинул снова. — Теперь понимаешь, что ничего с тобой не случилось, не испортили тебя. И если сейчас туго, всего несколько дней как ты освободилась от мальчишек и от гостей, то что же будет, когда пройдёт время? Говорю, всё забудешь!
— Да! Да! Милый, милый, — громко зашептала Зина и вдруг бешено стала «поддавать», вертясь и вскрикивая.
— Вот видишь? Видишь? — нежно твердил я, но мои слова уже не доходили до Зины. Плотно закрыв глаза, девушка издавала ритмическое «а-а! ах!..», извиваясь на душистом ложе.
Прошло несколько таких свиданий в полынном нашем саду. Мне хотелось, чтобы Зина уехала раньше нас, так как я боялся джигитов бая, возможно, ещё кочевавшего где-то за разливами Иргиза. Наш хозяин Неровнов должен был ехать с грузом с Беляевой[20], и отвезти Зину на Челкар взялся сосед, везший с сыновьями груз туда.
Немного поплакав в последнюю ночь, Зина уехала на рассвете, и через четыре дня я получил от неё маленькую записку, а сосед сообщил, что при нём она села в поезд на Самару. Зина была вне опасности.
Через несколько дней перевелись на Челкар и мы все, оставив в экспедиции лишь Беляеву и Прохорова[21].
Я, как уже писал, уехал на юг, навестил маму, потом работал трактористом на Кубани, потом уехал в собственную экспедицию — поездку на гору Богдо. Как-то забыв о том, что Зина может мне написать, я, переехав на другую квартиру, — на этот раз на великолепный Каменноостровский — на улицу Красных Зорь, в отдельную квартирку наверху, забыл справиться о почте на прежней квартире.
Лишь несколько месяцев спустя мне передали письмо от Зины, где она писала, что работает и скоро уезжает учиться, но куда примут, ещё не знает. Девушка просила ответить ей поскорее, ей очень нужно было знать, где я и что я... но все сроки уже прошли. Под ожившими впечатлениями, огорчённый, я разорвал письмо.
Другого не было.
Наивная пасторальная история, которой окончился 1926 год. Будь Е. М. моложе — у меня могла бы быть юная — «на краю чувств» страсть, которой так и не довелось испытать на всём дальнейшем пути, ибо каждый новый опыт всё больше отдалял меня от романтического мальчишки-мечтателя, которому под стать бы была столь же романтическая девушка, ещё не испытавшая любви. Вроде того «по настроению» была Лиза, но уже с тем опытом, который лишает того «фейного» ореола, какой возможен лишь при неведении других.
После неудачной экспедиции в Тургайскую степь я, взяв отпуск, поехал к маме в Ростов-на-Дону, оттуда в станицу Милютинскую, где поработал трактористом в коммуне «Звезда Красноармейца», руководил которой матрос Георгий Болеславович[22] — брат мужа матери — бывшего будённовца-командира. Работал на «Фордзоне»[23] в 15 сил косилкой «МакКормика»[24], но недолго — пора было возвращаться на работу в Ленинград.
Денег было в обрез, мама ничего не могла мне дать даже взаймы (муж её проигрывался иногда, что и довело его до печального конца), но, к счастью, студенческий ж/д литер был со мной. На станции Ростов я сел в студенческий вагон, где, к моей радости, оказалось полно