Помните 1924 год? Умер Ленин. Советские люди клялись быть верными его заветам, тысячи и тысячи трудящихся вступали в партию. За кордоном, в Польше, усилились репрессии, упоминание самого имени Ленина считалось преступлением. Но и там революционеры откликнулись на смерть вождя. Комсомольская организация, в которой молодой Мартынюк был уже секретарем, тайно, но от того не менее торжественно произнесла клятву верности. И в том же году Григория приняли в Коммунистическую партию Западной Украины.
1927 год — призыв в армию. Уланский полк. Среди знаменитых польских улан много было белорусов и украинцев, в эскадроне, куда попал Григорий, — больше половины. Но относились к ним гораздо хуже, чем к лошадям: «Пся крев! Быдло!» И конечно, презираемые и ненавидимые офицерами, они платили не меньшей ненавистью им.
Вручили оружие, закрепили лошадей. Выносливый, ловкий и старательный, Мартынюк стал в эскадроне лучшим стрелком и лучшим рубакой. Держал себя скромно, осторожно, стараясь не подавать никакого повода к подозрениям, и в то же время сколачивал в эскадроне подпольную организацию. Начальство и жандармы искали крамолу, производили в казарме обыски, подсылали провокаторов, но так и не нашли ничего.
Служил Григорий далеко от родной Волыни — в Цеханове, но в первый же год приехал домой на побывку, навестил товарищей и получил от своей организации задание связаться с партийным подпольем по месту службы. Связь эта не прерывалась до самой демобилизации. А демобилизовавшись в 1930 году, он сразу же включился в работу голобских коммунистов и, как и до армии, избран был секретарем организации. Но поработал недолго: вскоре его арестовали и осудили на четыре года. Отсидел. Вышел. А в 1936 году разразилась война в Испании. Все, вероятно, помнят, что война эта была не только испанским делом, что весь мир разделился на два лагеря: трудящиеся пополняли добровольцами ряды интернациональных бригад; угнетатели всячески препятствовали этому, всячески содействовали мятежникам. В западных областях Украины тоже нашлось много добровольцев, но выбраться из Польши, даже под благовидным предлогом, и добраться до Испании бедным людям нелегко. Надо было помочь им, и КПЗУ помогла. За это на нее обрушилась новая волна полицейских преследований. Мартынюк был снова арестован и снова осужден — на восемь лет.
Из Ковеля его перевели в город Равич. Здесь была особенная тюрьма — для самых неблагонадежных, для самых закоренелых бунтовщиков. В ней отбывали заключение такие видные деятели польского революционного движения, как Болеслав Берут, Вербловский, Берман. Для Мартынюка это было новой школой и новым полем деятельности. И, очевидно, он пользовался авторитетом среди товарищей, так как его выбрали в подпольный комитет — так называемую «партийную тройку».
В 1939 году, когда гитлеровская Германия напала на Польшу и польское правительство, не сумевшее организовать сопротивление, покинуло свой народ, равичские рабочие разгромили тюрьму, выпустили заключенных. Освобожденные, в большинстве своем, пошли на восток; Мартынюк — в свои родные места. На Волыни уже начиналась тогда новая, советская жизнь, и Григорий Федорович стал одним из ее организаторов. Сначала он работал в ревкоме, а потом был избран заместителем председателя райсовета.
В субботу 21 июня 1941 года Мартынюку сообщили, что обком утвердил решение о посылке его в Высшую партийную школу. Вечером, окрыленный этим известием, он поехал к родным в Большой Порск. Собрались друзья и на радостях заговорились дотемна. Отец оставлял ночевать, но Григорий не согласился: дела. Вернулся в Голобы среди ночи и, как ни устал, не мог заснуть. Впервые он будет по-настояшему учиться. Да еще в столице. Он — батрак и сын батрака.
Радужные мысли прервал далекий и непонятный грохот. Это — не гром. Стреляют? Или какая-нибудь катастрофа?.. Вышел на улицу и в предрассветном прозрачном небе увидел густые клубы дыма в стороне Ковеля. И спросить было не у кого — заспанные соседи выглядывали из окон в таком же недоумении, как и он. Война? Никто не хотел верить. И только тогда, когда над станцией закружили самолеты, сбросили несколько бомб, застрочили из пулеметов, стало ясно: началась война!
Воскресенье было уже не выходным днем, а первым днем войны. Григорий Федорович ходил в военкомат, в райком, считая, что он, старый солдат, может и должен послужить Родине на фронте. Отказали. Пришлось эвакуироваться и некоторое время заниматься в Чернигове хозяйственной работой. Снова писал заявления, просился в армию — и снова без толку. Только в октябре вызвали его в обком. Говорят: «Ваше заявление разобрали и пришли к выводу, что вам место не в армии, а в тылу врага, на захваченной немцами земле. У вас есть опыт подпольной работы. Вернетесь на Волынь — вас там знают».
Это было так неожиданно, что Мартынюк даже растерялся вначале. Но отказываться не стал. На другой день получил документы, в которых значилось, что он — бывший заключенный, сидел за крупную растрату, а теперь возвращается по месту жительства. Получил указания, как вести работу, и даже адреса явочных квартир в Луцке.
С этими документами его привезли в какое-то украинское село, из которого уходили наши части. Через Мартынюка, как говорили тогда, должен был пройти фронт, оставив его по ту сторону, у фашистов.
Все дело испортила хозяйка хаты, в которой остановился Григорий Федорович. Возмущенная тем, что он не воюет, а прячется от войны, она привела двух красноармейцев:
— Вот глядите: наши все в армии, а он хочет с такой мордой под подол к бабе спрятаться. Шаркнуть его, гада, чтобы знал, как с фронта бегать. Моя бы власть — ему бы тут и не подняться.
Мартынюка арестовали, и он не мог рассказать правду ни бойцам, ни командиру. Да его и слушать не хотели: «Расстрелять тебя, и все тут!»
Отвезли в особый отдел, километров за пятьдесят; там все объяснилось, но возможность остаться на оккупированной территории была упущена.
Трудно было потом переходить линию фронта, трудно добираться до родных мест. Несколько раз его задерживали полицаи, сажали в кутузку, щедро награждая тумаками. В конце концов он обратился к немецким властям, к уманскому гебитс-комиссару, с просьбой