В данном случае применение власти, без сомнения, хорошо, но я говорю лишь о существе самой власти. Ее непреодолимая сила – факт постоянный, тогда как ее хорошее употребление – только случайность.
Влияние тирании большинства на национальный характер американцев. Дух лести в Соединенных Штатах
Действие тирании большинства до сих пор отражалось больше на нравах, чем на поведении общества. Оно препятствует развитию сильных характеров. Демократические республики, организованные подобно Соединенным Штатам, применяют дух придворной лести в отношении к большинству. Доказательства существования такого духа в Соединенных Штатах. Почему патриотизма больше в народе, чем в тех, кто управляет от его имени
Влияние прошлого на политическое общество чувствуется пока еще слабо, но уже становятся заметными его вредные результаты на национальный характер американцев. И я полагаю, что постоянно возрастающему в Соединенных Штатах деспотизму большинства следует преимущественно приписать недостаток замечательных людей, являющихся там на политической сцене. Когда вспыхнула американская революция, то они появились во множестве; в то время общественное мнение направляло волю людей, но не подавляло ее. Знаменитые люди этой эпохи, свободно присоединяясь к движению умов, имели лично им принадлежавшее величие, они распространяли блеск его на нацию, а не заимствовали его от нее.
В абсолютных правительствах знатные люди, близко стоящие к трону, льстят страстям своего повелителя и добровольно подчиняются его капризам. Но масса народа не применяется к рабству, она часто подчиняется ему по слабости, привычке, или невежеству, иногда по любви к королевской власти или самому королю. Бывали примеры, что народы находили удовольствие и гордость в том, чтобы жертвовать своей волей воле государя, и таким образом даже в повиновение вводили определенную душевную независимость. У этих народов мы наблюдаем гораздо меньше унижения, чем бедствий. Существует разница между тем, чтобы делать то, чего не одобряешь, или притворяться, будто одобряешь то, что делаешь: одно свойственно слабому человеку, другое составляет привычку лакеев.
В свободных странах, где всякий бывает более или менее призван к выражению своего мнения о государственных делах, в демократических республиках, в которых общественная жизнь постоянно сливается с частной, где верховная власть доступна со всех сторон и где достаточно возвысить голос, чтобы он достиг ее слуха, там встречается гораздо больше людей, старающихся спекулировать на ее слабости и жить на счет ее страстей, чем в абсолютных монархиях. Это происходит не оттого, что люди там по природе были хуже, чем в других местах, но искушение там сильнее и представляется большему числу людей одновременно. От этого возникает гораздо более общее душевное унижение.
Демократические республики дают возможность наибольшему числу пользоваться духом придворной лести и сразу заставляют его проникать во все классы общества. Это один из главнейших упреков, которые можно им сделать.
Это особенно верно по отношению к демократическим государствам, организованным подобно американским республикам, где большинство обладает таким абсолютным и непреодолимым господством, что тот, кто хочет сойти с начертанного им пути, должен отказаться от собственных прав гражданина и даже, так сказать, от своего человечества.
В огромной толпе, которая в Соединенных Штатах, теснится на политической арене, я видел очень мало людей, которые бы выказывали мужественную чистоту сердца и независимость мысли, столь часто отличавшие американцев раньше и составляющие всюду, где они встречаются, как бы самые выдающиеся признаки великого характера. Можно легко заметить, что в Америке все умы были построены по одному образцу, – до такой степени одинаковы пути, по которым они следуют. Иностранец, правда, встречает порой американцев, уклоняющихся от строгости установленных формул; случается, что они высказывают сожаление о недостатках законов, непостоянстве демократии и отсутствии у нее просвещения; часто они доходят даже до того, что видят пороки, портящие национальный характер, и указывают средства, которые бы следовало принять для их исправления; но при этом никто, кроме вас, их не слушает; а вы, кому они доверяют свои тайные мысли, вы иностранец, и пройдете мимо. Они охотно передают вам истины, которые для вас не нужны, и, отправляясь потом в публику, говорят другие речи.
Если эти строки попадут когда-нибудь в Америку, то возникнут, я уверен, две ситуации: первая, что все читатели возвысят голос, чтобы осудить меня; вторая, что многие из них хотя бы мысленно оправдают меня.
Я слышал, как в Соединенных Штатах говорили об отечестве. Я часто встречал в народе настоящий патриотизм, но я напрасно искал его в тех, кто управляет народом. Это легко объясняется по аналогии: деспотизм гораздо более развращает того, кто ему подчиняется, чем того, кто налагает его на другого. В абсолютных монархиях король порой обладает большими добродетелями, но царедворцы всегда низки.
Правда, в Америке льстецы не говорят «Государь» и «Ваше Величество» – важное и существенное различие, – но они постоянно упоминают о природном, ясном уме их владыки; они не ставят наперебой вопроса о том, какая из добродетелей государя заслуживает наибольшего удивления, поскольку они утверждают, что он обладает всеми добродетелями, не приобретая их, и, так сказать, помимо своего желания; они не предлагают ему жен и дочерей, чтобы он удостоил их возведения в сан своих любовниц, но отдают на позор самих себя, принося ему в жертву собственные убеждения.
Моралисты и философы в Америке перед тем, как рискнуть высказать неприятную истину, говорят: мы знаем, что общаемся с народом, слишком высоко стоящим над слабостями человеческими, чтобы он не владел собой постоянно. Мы не говорили бы таким образом, если бы не обращались к людям, которых их добродетели и просвещение делают единственно достойными свободы.
Как могли бы льстецы Людовика XIV выразиться лучше этого?
Что касается меня, то я думаю, что во всех правительствах, каковы бы они ни были, низость будет прилепляться к силе, а лесть к власти. И я знаю только одно средство сделать, чтобы люди не унижались: не давать никому ни всемогущества, ни соединенного с ним верховного права их унижать.
О том, что величайшая опасность для американских республик исходит от всемогущества большинства
Демократические республики рискуют погибнуть не от слабости, а от неправильного употребления своей силы. Правительство американских республик более централизовано и энергично, чем монархические правительства Европы. Проистекающая из этого опасность. Мнения по этому вопросу Мэдиссона и Джефферсона
Обычно правительства гибнут вследствие или бессилия, или тирании. В первом случае власть ускользает от них, во втором ее у них отнимают.
Многие, видя, что демократические государства впадают