Но этого-то ясного представления о будущем, основанного на знании и опытности, и должно часто недоставать демократии. Народ больше чувствует, чем рассуждает; и если настоящие бедствия велики, то можно опасаться, что он забудет о бедствиях, ожидающих его в случае поражения.
Есть еще и другая причина, делающая усилия демократического правительства менее стойкими, чем усилия аристократии.
Народ не только видит менее ясно, чем высшие классы, чего он должен надеяться или бояться в будущем, но он иначе, чем они, чувствует бедствия настоящего времени. Дворянин, рискуя своей особой, имеет столько же шансов славы, как и опасностей. Отдавая государству часть своего дохода, он временно лишает себя удовольствий, которые дает богатство; но для бедного человека смерть не представляет ничего обаятельного, а налог, только стеснительный для богатого, разрушает у него часто источники жизни.
Это относительная слабость демократических республик в критические моменты составляет, может, самое главное препятствие для основания подобной республики в Европе. Чтобы демократическая республика могла нормально существовать у какого-нибудь европейского народа, необходимо, чтобы она в то же время была учреждена и у всех других.
Я думаю, что демократическое правление, действуя в течение долгого времени, должно увеличить реальные силы общества, но оно не могло бы сразу соединить в одном месте и в данный период такое количество сил, как аристократическое правительство или абсолютная монархия. Если бы демократическая страна в течение столетия подчинена была республиканскому правлению, то можно думать, что к концу его она стала бы богаче, населеннее и счастливее, чем соседние с ней деспотические государства, но в течение этого столетия она много раз подвергалась бы риску быть завоеванной ими.
О власти, которую американская демократия имеет сама над собой
Американский народ только после долгого времени соглашается, а иногда и вовсе отказывается исполнять то, что полезно для его благосостояния. Способность американцев совершать поправимые ошибки
Эти затруднения, встречаемые демократией, когда нужно преодолеть страсти и заставить умолкнуть потребности настоящей минуты, замечаются в Соединенных Штатах даже в самых мелких вещах.
Народу, окруженному льстецами, трудно дается победа над самим собой. Всякий раз, когда от него требуется согласие на какое-нибудь лишение или неудобство даже ради целей, одобряемых его разумом, он почти всегда сначала не соглашается. Американцев хвалят за послушание своим законам; надо добавить, что в Америке законы делаются народом и для народа. Следовательно, в Соединенных Штатах законы оказываются благоприятными для тех, кто во всех других местах имеет наибольший интерес их нарушать. Таким образом, можно думать, что стеснительный закон, полезность которого в данное время не чувствовалась бы большинством, не был бы принят или не исполнялся бы.
В Соединенных Штатах не существует законов относительно злостных банкротств. Потому ли это, что нет банкротств? Напротив, потому, что их слишком много. В представлении большинства страх быть преследуемым за банкротство перевешивает страх самому разориться от банкротства; и таким образом в общественном мнении устанавливается род преступной терпимости относительно проступка, осуждаемого каждым человеком в отдельности.
В новых штатах юго-запада граждане почти всегда сами себе оказывают правосудие и убийства там постоянно повторяются. Это происходит оттого, что что в таких безлюдных местностях нравы народа слишком суровы и просвещение мало распространено, чтобы там сознавалась польза уважения к закону; там предпочитают еще дуэли тяжбам.
В Филадельфии кто-то сказал мне, что в Америке почти все преступления происходят от злоупотребления спиртными напитками, которые простой народ может пить сколько угодно, потому что они продаются ему по самой дешевой цене. «Отчего же, – спросил я, – вы не установите акциза на водку?» – «Наши законодатели часто об этом думали, – ответил он, – но задача эта очень трудная. Боятся возмущения; да притом же члены собрания, которые бы вотировали подобный закон, могли бы быть уверены, что их не выберут в другой раз». – «Таким образом, у вас пьяницы составляют большинство и трезвость не популярна».
Когда указываешь государственным людям на такие вещи, то они ограничиваются ответом: предоставьте это времени; создание зла просветит народ и укажет ему его потребности. Часто это бывает справедливо: если демократия имеет больше шансов ошибиться, чем король или собрание дворянства, то у нее больше шансов и снова вернуться к истине, как только свет проникнет в нее, потому что вообще в ее среде не бывает интересов, противоположных интересам большинства и которые бы боролись против разума. Но демократия может узнать истину только через опыт, а многие народы не могли бы, не погибнув, дожидаться результатов своих заблуждений.
Значит, преимущество американцев состоит не только в том, что они просвещеннее других народов, но и в том, что они имеют способность совершать ошибки, подлежащие исправлению.
К этому надо добавить, что для легкого пользования опытами прошедшего времени демократия должна уже достигнуть известной степени цивилизации и просвещения.
Есть такие народы, которых первоначальное воспитание было настолько неудовлетворительно, и характер их представляет такую странную смесь страстей, невежества и ложных понятий обо всем, что они не могут сами понять причин своих бедствий, они гибнут под бременем зла ими не сознаваемых.
Я проезжал по обширным странам, когда-то населенным сильными индейскими племенами, в настоящее время не существующими; я жил между племенами, уже потерявшими часть своего населения, которые ежедневно уменьшаются в числе и теряют блеск своей дикой славы; я слышал, как эти самые индейцы предсказывали окончательную судьбу, которая ожидает их расу. Между тем нет ни одного европейца, который бы не понимал, что нужно сделать для того, чтобы предотвратить неизбежное истребление этих несчастных народов. Но они сами этого не осознают; они чувствуют бедствия, ежегодно нависающие над их головами, и погибнут все до последнего, отказываясь от лекарства. Пришлось бы употребить силу, чтобы заставить их жить.
Удивляются, глядя, как новые нации Южной Америки в течение четверти века существуют во время революций, постоянно снова возникающих, и каждый день ожидают, что они войдут в то, что называют их естественным состоянием. Но кто может утверждать, что революции в настоящее время не самое естественное состояние южноамериканских испанцев? В этих странах общество бьется в глубине пропасти, из которой оно не может выйти собственными усилиями.
Народ, населяющий эту прекрасную половину земного полушария,