Надо сожалеть о таком злоупотреблении мыслью; впоследствии я буду исследовать влияние, оказываемое газетами на вкусы и нравственные качества американского народа, но теперь, повторяю, я занимаюсь лишь сферой политики. Невозможно не заметить, что политические последствия подобной распущенности печати косвенным образом содействует поддержанию общественного спокойствия. Результатом ее является то, что люди, уже занимающие высокое положение во мнении своих сограждан, не решаются писать в журналах и, таким образом, лишаются самого серьезного оружия, которым могли бы воспользоваться, чтобы повернуть в свою пользу народные страсти[165]. Из этого вытекает то, что личные взгляды, выражаемые журналистами, не имеют, так сказать, никакого веса в глазах читателей. Они ищут в газете одни фактические сведения, и, только изменив или переиначив факты, журналист может сделать так, чтобы к его мнению прислушались бы.
Но и предоставленная исключительно своим средствам, печать в Америке проявляет силу. Благодаря ей движение политической жизни распространяется на все части этой обширной территории. Зоркий глаз ее постоянно выводит на свет тайные пружины политики и принуждает различных деятелей поочередно являться на суд общественного мнения. Она же группирует личные интересы вокруг известных доктрин и формулирует теории, исповедуемые партиями; посредством нее партии общаются между собой, не видя друг друга «в лицо», и вступают в соглашения, не соприкасаясь непосредственно. И когда большое число органов печати начинает работать в одном направлении, то влияние их становится почти непреодолимым, и общественное мнение, получая толчки постоянно в одну сторону, поддается, наконец, их воздействию.
Каждое отдельное периодическое издание имеет в Соединенных Штатах мало значения, но вся периодическая печать – самая сильная власть после власти самого народа (О.).
Мнения, устанавливающиеся в Соединенных Штатах при господстве свободы печати, часто бывают прочнее тех, которые образуются в других местах при господстве цензуры.
В Соединенных Штатах демократия постоянно выводит новых людей для заведывания общественными делами, поэтому в мероприятиях правительства проявляется мало последовательности и порядка. Но общие основания управления устойчивее там, чем во многих других странах, и главнейшие мнения, управляющие обществом, обладают там большей прочностью. Когда какая-нибудь идея овладевает умом американского народа, то будь она справедливая или безрассудная, нет ничего труднее, как ее уничтожить.
Подобное наблюдалось и в Англии, где в течение столетия существовала наибольшая, сравнительно со всеми европейскими странами, свобода мысли и в то же время самые непреодолимые предрассудки.
Я считаю это следствием той причины, которая, казалось бы, должна была этому противодействовать, – именно свободы печати. Народы, у которых существует эта свобода, держатся за свои мнения столько же вследствие гордости, как и по убеждению. Они дорожат ими, поскольку считают их справедливыми, но и потому, что сами их выбрали и держатся за них не только как за истину, но и как за свою собственность.
Есть на это и многие другие причины.
Один великий человек сказал, что незнание находится на двух концах знания. Может, правильнее было бы сказать, что глубокие убеждения находятся только на двух концах, а посередине между ними сомнение. В самом деле, ум человеческий можно рассматривать в трех различных состояниях, часто следующих одно за другим.
Человек твердо верит потому, что он принимает без исследования. Он сомневается, когда ему представляются возражения. Часто ему удается разрешить свои сомнения и тогда он снова начинает верить. На сей раз он уже не улавливает истину случайно, впотьмах, но видит ее лицом к лицу и идет прямо при ее свете[166].
Когда свобода печати действует на людей, находящихся в первом состоянии, то она еще долго оставляет им привычку твердо верить, не размышляя; только она ежедневно меняет предмет их необдуманных верований. Таким образом, на всем пространстве умственного горизонта человеческий ум продолжает видеть одновременно лишь одну точку, но она постоянно меняется. Это – время внезапных революций. Горе тем поколениям, которые первые вдруг допустят свободу печати!
Скоро, однако, круг новых идей оказывается почти пройденным. Приходит опыт, и человек погружается в сомнение и недоверие ко всему.
Можно рассчитывать, что большинство людей всегда остановится на одном из этих двух состояний: или оно будет верить, не зная почему, или оно не будет точно знать, чему ему следует верить.
Что касается убеждения, обдуманного и владеющего собой, которое родится от знания и возникает именно посреди тревог сомнения, то оно всегда будет достижимо лишь для усилий немногих людей.
Было замечено, что в периоды религиозной свободы люди порой меняли веру, тогда как во времена скептицизма каждый упорно держался своей. То же происходит и в политике при господстве свободы печати. Когда все общественные теории поочередно подвергались оспариванию и опровержению, то люди, примкнувшие к одной из них, держатся за нее не столько потому, что уверены в ее правоте, сколько вследствие неуверенности в том, что есть другая,