Вадор переводит взгляд на выход из пещеры.
– Мне пора идти. Не хочу испытывать терпение вашего нового Сарафа, если меня поймают на территории клана.
Значит, с Лиамом все в порядке и он теперь Сараф. Люди не восстали. Его приняли. Меня охватывает огромное облегчение: хотя бы тут все получилось как надо. А еще – печаль при мысли, что я больше никогда его не увижу после всего, что мы вместе пережили.
– Н-научите его, – с трудом выговариваю я.
У Лиама доброе сердце, ему нужно просто лучше учиться. Теперь, когда Вадор сменил Тристана на посту действующего мэра, подобное наставничество может здорово помочь на пути к миру между нашими народами, как сейчас, так и в будущем, если Вадора выберут.
Вадор сжимает мою руку и кивает. Он делает шаг к выходу, но тут в моей голове появляется еще один срочный вопрос.
– Энола?
– Передает привет.
У меня резко открывается второй глаз. Тело возвращается к жизни.
– Я-а не…
– Мы знаем.
Знают?
– Она очнулась и рассказала, что видела, как за ней шла Аннетт перед нападением. Еще она слышала кое-что из того, о чем вы говорили перед тем, как Аннетт попыталась заставить тебя поехать к ограде. А значит, я тоже это видел посредством нашей связи. Этих медсестер будут судить за то, что они сделали с вами обеими.
Судить. Это значит, что мне не нужно возвращать свое честное имя? Я бы улыбнулась, если бы могла.
– Сэмюэл тоже слышал обрывки, когда очнулся. Ему этого хватило, чтобы понять, что произошло. А теперь мне пора.
Вадор кивает на прощание и уходит, не успеваю я сказать еще хоть слово.
Мама немедленно меняет мне повязку на шее, а потом заставляет давиться каким-то отвратительным отваром. Я постепенно начинаю чувствовать свое тело – хотя не то чтобы мне это было нужно. Слишком много всего в голове.
Где Тристан? Что теперь будет? Кланы считают, что я мертва, и мой единственный вариант – вернуться в Кингсленд? Но безопасно ли это? Аннетт и Каро были не единственными, кого раздражало мое присутствие.
А после того как я обидела Тристана, едва не умерев, разве он захочет, чтобы я жила там с ним?
Мама шуршит пакетиком с травами. У нее напряженное лицо, будто она сдерживает волну скорби. Какая я невнимательная. Не только у меня был день, изменивший мою жизнь.
– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.
Она кивает, не глядя на меня, но слишком быстро.
– Ты пошла к Вадору, чтобы освободить Тристана.
Ее тонкие губы сжимаются в мрачную улыбку.
– Я нашла солдата из Кингсленда и сделала то, что должна, ради своей дочери.
Это не все, что она сделала. Еще она пошла против отца – ради меня.
– Наверное, ты правда меня любишь.
Мама фыркает, а потом закрывает глаза, и ее лицо искажается под потоком немых слез. Плечи трясутся от плача.
Я тянусь к ней, как она тянулась ко мне вчера вечером, и она зарывается лицом мне в волосы.
– Спасибо.
Пусть я никогда не пойму ее выбор, но больше не буду сомневаться в ее любви.
В итоге я согреваюсь достаточно, чтобы задремать, а когда просыпаюсь, то слышу мамин голос: она говорит кому-то, что подождет снаружи. В пещере раздаются шаги, но я чувствую его еще до того, как вижу. Связь безо всяких усилий спиралью встает на место.
Он ложится рядом со мной, прижимаясь к боку. Меня обволакивает запах бальзамников, свежего мыла и самого Тристана, и лишь после того, как я сжимаю его в объятьях, я чувствую себя снова собой.
Цельной.
Мы обнимаем друг друга, не говоря ни слова. Больше всего меня успокаивает его облегчение, смывающее тревогу, которая снедала меня часами. Я его не потеряла.
Отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза, я шепчу:
– Я скучала.
– Да?
Его губы растягиваются в кривой улыбке, от которой у меня заходится сердце. Потом он снова делает так, будто задевает тайное местечко в моем разуме. Я таю со вздохом.
Это он так меня отвлекает. Прежде чем я могу сформулировать связную мысль, он взывает к моим ранам от стрел и забирает себе.
Мои глаза резко открываются.
– Не надо.
Он напрягается.
– Ты не должен страдать, – говорю я.
Тристан хмурит брови.
– Но это не так работает. Мы делим болезнь. Мы делим здравие.
Его слова омывают меня утешающей волной, заворачивая в кокон обещания.
– И… – Тристан находит мою руку и сплетает наши пальцы, отчего у меня по руке бегут мурашки, – тебе должно стать как минимум на пятьдесят процентов лучше, чтобы вернуться домой.
Домой. Мои глаза закрываются, когда от этого слова меня накрывает восхитительным теплом.
А потом Тристан нежно, даже благоговейно приглашает жизнь обратно в каждый уголок моего тела и разума, и я его не останавливаю. Потому что, как сказала Энола, две нити, сплетенные вместе, всегда будут крепче, чем одна.
Эпилог
Полгода спустя.
Хэншо хмурится и отдает мне сумочку с антисептиками и болеутоляющими.
– Пусть медсестры не дают их, пока это не станет абсолютно не…
– Хорошо.
Он смотрит вдоль больничного коридора.
– Маковый экстракт нужно нормировать. Выдавать только на человека. Максимум четыре раза в день.
Конечно, я знала об этом годами, еще до знакомства с ним. Но через полгода обучения понимаю, что ему так проще – напоминать каждый раз.
– Поняла.
Его губы складываются в прямую линию.
– Может, мне стоит поехать.
Я прикусываю щеку, чтобы не рассмеяться.
– Вам будут рады.
Он выдавливает скупую улыбку, словно ждал моего предложения.
– Я возьму пальто.
Наполнив мою седельную сумку, мы минуем пропускной пункт у ограды, а потом едем на рабочий участок. Там трудится целая армия мужчин, разгребая камни, рубя и распиливая деревья. Несмотря на холодную осеннюю погоду, Сэмюэл весь в поту – он тащит на плече пару бревен.
Мы проезжаем мимо, пока я не ощущаю ленивое тепло связи, ведущее меня к Тристану. Я нахожу его склонившимся над раскладным столом: он изучает документы вместе с новоизбранным мэром Кингсленда. Вадор указывает на что-то в тексте, когда Тристан резко вскидывает голову. Наши взгляды встречаются.
– Ис, он здесь!
Я не готова к волне его ребяческого восторга. Он практически окрылен. И когда я смотрю ему за спину, на громадину-машину, то