Он замер, его мозг, ещё не оправившийся от шока, на удивление быстро переключился на знакомую колею тактического анализа.
Я тоже задумался.
Планшет лежит у меня на коленях, со всеми картами. Красные стрелы, синие квадраты, условные знаки. Всё как на ладони. Аэродром — вот он, отмечен крестиком в тридцати километрах к северо-западу. Маршруты ударных колонн — жирные линии, сходящиеся на станице. Точки сосредоточения пехоты, артиллерийские позиции, даже график проходов катеров на реке. Вся их тактическая машинка, разложенная по полочкам. И толку от этого немца, как от источника информации — в сущности, ноль. Убить? Легко. Чисто, быстро, логично. Обезглавить их операцию ещё до начала. Но… что-то удерживает. Он не фанатик. Не истерик. Шок от моего «воскрешения» он переварил с пугающей скоростью. Его мозг не сломался, это ценно. Он — прагматик до мозга костей. А прагматиком можно управлять.
Вербовка.
Мысль возникла сама собой и сначала показалась абсурдной. Немецкий аристократ, полковник люфтваффе — и вдруг наш агент? Но чем больше я смотрел на него, тем чётче видел не солдата идеи, а менеджера. Управленца. Человека, который верит в системы, эффективность, личный статус. Его «новый порядок» — не фанатичная мечта, а инженерный проект. А что, если предложить ему проект покруче?
Сначала был кнут. Он его уже получил сполна. Собственная смертельная неудача, воплощённая в живом, дышащем экземпляре сидящем перед ним. Теперь — пряник. Но не просто жизнь. Нужно нечто большее. То, что заставит его захотеть изменить сторону. Он мечтает построить империю ариев, надеясь когда-то вывести сверхчеловека. Что, если предложить ему самому стать этим самым сверхчеловеком? Частью новой, высшей касты. Бессмертной. Неуязвимой. Сильной. Доказать что я, как образец, — не аномалия, а потенциал. И этот потенциал можно ему пообещать. В обмен на преданность.
Успокоившись, немец заговорил.
— Станица… укреплённый пункт. Мы провели разведку. У вас есть ресурсы, оружие… но есть и уязвимости.
— Ваша разведка ничего не поняла, — отрезал я. — Вы смотрели на стены и пулемёты. Вы не увидели главного. Почти каждый в станице — такой же, как я. Только многие — крепче, выносливее, и некоторые… с дополнительными адаптациями. Скорость регенерации, устойчивость к травмам, повышенная плотность тканей. Ваши пули и осколки для нас — временная потеря боеспособности, не более. Вы ведёте войну не с людьми. Вы ведёте войну с живой, самовосстанавливающейся крепостью из плоти.
Полковник молчал, обдумывая услышанное.
— Вы же слышали о странностях этого мира? Зомби, оборотни, вампиры?
— Отрывочные данные, — ответил он сдержанно, — Я… отнес это к примитивному суеверию или психическим срывам в условиях стресса. Шум, не более того.
— Вы ошиблись, — парировал я резко. — Это не шум. Это данные. Самые важные данные, которые вы проигнорировали. Потому что самое «чудесное», самое аномальное место в радиусе сотен километров — это не какая-то пещера или лес. Это наша станица.
— «Ожившие мертвецы», «призраки», «потусторонние твари» — это всё не метафоры, полковник. Это мы. Мы — та самая аномалия, которую вы считали сказками.
Немец недоверчиво посмотрел исподлобья.
— И потомства от наших женщин у вас не будет, в лучшем случае вашим самцам они просто головы открутят… — добавил, сгущая краски, я.
Он молчал, переваривая. В его глазах мелькало недоверие, но уже подорванное тем, что он видел. Я решил дать ему точку опоры, которую он знал.
— Вы знаете про Город к северу. Знаете, что там серьёзные банды, жёсткая конкуренция за ресурсы. И наверняка знаете что мы уже контролируем его большую часть.
— Допустим.
— А вы не задумывались, как кучка «провинциалов» смогла этого добиться? Почему?
Немец пожал плечами.
— Потому, что нас невозможно выбить с позиций. Они стреляют, мы падаем, встаём и идём дальше. Они не могут удержать то, что захватили, потому что их потери невосполнимы, а наши — временны. Это биологическое, а не тактическое превосходство.
Чтобы поставить точку, я расстегнул гимнастерку, обнажая тело под дырками от пуль.
— Вы действительно меня убили, но я восстал, и снова полон сил. И это не уникальный случай. Это — стандарт для станицы. Ваши солдаты, ваши танки идут не на завоевание. Они идут на убой. Вы потратите боеприпасы, потеряете личный состав, а мы будем восстанавливаться быстрее, чем вы сможете нас уничтожать. Вы не завоюете нас. Вы просто станете очередным источником ресурсов для общины, которую не можете понять и против которой ваше оружие бессильно.
Он смотрел на меня, и в его взгляде была холодная, безрадостная переоценка. Я видел, как в его голове шестерёнки логики, отбросив шок, снова начали вращаться, но теперь основываясь на новых, тревожных данных.
— Вам вам докладывали детали угона «Мессершмитта»? — спросил я, переходя к конкретике.
Полковник медленно кивнул, не отрывая взгляда. Его голос был ровным, но глухим.
— Ja. Он угнан во время диверсии. Потери личного состава, разрушения.
— А про второго пилота? Того, кто сгорел в кабине «Фоккера»? Нашли тело?
Он задумался на секунду, его глаза сузились, лихорадочно прогоняя в памяти отчёты.
— Нет… — произнёс он наконец, и в этом слове прозвучало первое сомнение в картине, которую ему рисовали. — Нет. Предположили, что огонь был настолько сильным, что он рассыпался пеплом. Но без подтверждения…
— Почему?
Немец скривился, и повторил за мной.
— Почему?
— Потому что его там не было, — отчеканил я. — Именно он меня освободил из-под замка. Именно мы вдвоем сели в тот «Мессершмитт». А взрыв, который уничтожил половину вашего лагеря — это была наша прощальная записка. Чтобы замести следы и дать время на отрыв.
Полковник фон Штауффенберг замер. Вся цепочка событий — побег, угон самолёта, диверсия — теперь выстраивалась в новую, непонятную для него логику. Это не была удача или дерзость партизан. Это была работа существ, действующих вне рамок обычных человеческих ограничений: выживших после пыток и казни, проникших на охраняемый аэродром и совершивших почти невозможное.
— Вы понимаете, о чём это говорит, герр полковник? — продолжил я, не давая ему опомниться. — Это говорит о том, что ваша дисциплина, ваши патрули, ваши замки — бесполезны против того, кто может пережить пулю в голову и выйти из огня. Мы не просто живучи. Мы — неистребимы. И каждый ваш шаг в сторону станицы — это шаг в пасть к существам, которых вы