Порез на моей шее тоже зажил, и все, что осталось, — это едва заметный шрам. Тетя Кенана несколько лет занималась юридической практикой, прежде чем поселиться дома и растить детей, но она быстро взялась за дело, используя свои знания и опыт, чтобы подготовить нам документы, необходимые для просителей убежища. Чтобы сделать наш переход максимально простым.
Они оба ждали нас на берегу в Сиракузах, их глаза были широко раскрыты от страха, и Кхале Сара тут же заключила меня в объятия, не обращая внимания на то, что я промокла до нитки и тараторю сквозь зубы о ромашках и Лейле в желтом сарафане.
После того, как мы добрались до Берлина, я провела несколько дней в постели, в комнате, которую тетя Сара выделила мне, плача и спрашивая, закончатся ли мои слезы когда-нибудь.
— С тобой все в порядке. С тобой все в порядке. С тобой все в порядке, — повторяла тетя Сара снова и снова, расчесывая мои волосы, пока я пачкала подушки слезами. Ее материнское прикосновение было наркотиком, которого я жаждала целый год.
Она и ее муж нависали над всеми нами четырьмя, наполняя нас всей любовью, которую они могли дать. Они были рядом, когда Лама проснулась, крича о своей матери в ранние часы.
Они были рядом с Юсуфом, помогая ему справиться с тревогой, заново открыть для себя речь. И они были рядом с Кенаном, помогая распутать боль, которая застряла крючками в его сознании.
Эти первые два месяца были долгой ночью, которая никогда не заканчивалась, в течение которой мы постепенно пытались собрать себя воедино — тихо, громко, в слезах и смехе.
Поначалу цвета были слишком резкими, ранящими наши радужки; звуки странные и такие непохожие на те, что были в Хомсе. Нашим телам потребовалось некоторое время, чтобы перекалиброваться, чтобы наши гудящие нервы успокоились.
Даже сейчас я мало что помню о том, как наша лодка затонула в Средиземном море, но страх — страх кажется постоянным, как будто он был вырезан в клетках моего мозга. В последние несколько недель шок утих в оглушительной тишине, и в этой тишине я скорблю. Лейла и Хамза находятся за много миль — в море и нескольких странах от меня.
Ночью я все еще плачу по могиле Лейлы, гадая, придет ли кто-нибудь к ней. Кто кладет маргаритки на землю, которая ее хранит? Кто будет стоять над ее могилой и читать Аль-Фатиху за ее душу? Скажет ей, что ее никогда не забудут?
Я плачу о боли Хамзы, о том, что его жизнь обрывают, каждый день. Я не могу не надеяться, что он мертв, и превращаю эту надежду в молитву о том, чтобы Бог дал ему покой.
Но я знаю, что даже если он умер, у меня нет возможности узнать об этом. Тетя и дядя Кенана каждый день проверяют новости. Я не могу сделать это сама. Не могу заставить себя просмотреть список имен или обновить страницы Facebook, ожидая передышки, которая, как я знаю, никогда не наступит. Не могу смотреть на лица мучеников, лежащих на холодных больничных койках, и не помнить глаза, которые я закрыла, и те души, которые не смогла поймать.
Я — девочка, оторванная от дома, разбитая на части и собранная заново.
Когда не могу уснуть, я пишу Кенану. Он в другой комнате, с Юсуфом. В такие ночи мы не спим, обмениваясь сообщениями в WhatsApp до рассвета.
Странно говорить, но когда мы приехали в Германию, Кенан вдруг почувствовал себя другим. Думаю, я тоже почувствовала себя другой. Когда мы оставались наедине, между нами наступало неловкое молчание. Глаза Кенана стекленели, как будто он вернулся в Хомс. А когда мы разговаривали, казалось, что наши предложения друг другу разорвали и снова сшили уродливыми стежками.
Мы не знали, как быть собой. Такими, какими мы были в Сирии. Меня пугало это внезапное расстояние между нами. Особенно, когда он предположил, что сначала нам лучше всего будет побыть порознь ночью. Чтобы мы могли попытаться найти себя.
Но мы обнаружили, что не можем сделать это в одиночку.
Поэтому начали вместо этого писать сообщения.
Когда пишем сообщения, мы остаемся собой.
С помощью сообщений мы находим дорогу друг к другу.
Но иногда Кенан все еще кажется таким далеким. Иногда ужасный страх пытается схватить меня за горло — и, возможно, он действительно мог бы завладеть мной, если бы не цветы.
С первого дня в Берлине я просыпаюсь и вижу цветы перед дверью моей спальни. Сначала подснежники, как только растаял мороз. Потом появились нарциссы, гиацинты, незабудки, примулы и маргаритки.
Кенан до сих пор ни разу не спросил меня, нравятся они мне или нет. Но я знаю, что это он. Когда просыпаюсь на Фаджр62, я слышу, как он ищет снаружи в саду.
Одним днем — в обычное июльское утро — после Фаджра я услышала Кенана за своей дверью. Не задумываясь, я встаю и распахиваю ее.
На подоконнике стоит водяная лилия, ее белые лепестки светятся в темноте.
Кенан уже в паре шагов, но он останавливается, услышав, как открывается дверь, и поворачивается ко мне. Его взгляд скользит от моих заплетенных в косу волос с выбившимися прядями, к ожерелью, на котором висит мое обручальное кольцо, и вниз к моей большой футболке с клубничным принтом и соответствующим пижамным брюкам. Еще рано, и еще слишком темно, чтобы я могла как следует разглядеть его выражение лица, но он в простой белой хлопковой футболке и спортивных штанах, и он никогда не выглядел так красиво.
По какой-то странной причине мои глаза горят от слез.
Хотя мы живем в одном доме, на одном этаже, видимся каждый день, я скучаю по нему. Я скучаю по нему так сильно, что у меня болят кости.
— Где ты нашел лилию? — спрашиваю шепотом, который в тишине звучит как крик.
Он прочищает горло.
— Неподалеку есть пруд, — представляю, как он идет под лунным светом к тихому пруду, который выглядит как что-то из сказки. Представляю, как он все время думает обо мне.
Я осторожно беру кувшинку, поглаживаю лепестки и любуюсь тем, как они торчат. Это цветок, который сопротивляется утоплению и растет из самой воды. Я не видела ни одного уже много лет.
— Я люблю ее, — шепчу я.
— Я рад, — говорит он мягким голосом, а