Его стойкость смиряет меня.
— Да хранит вас Бог, — бормочу я. Я чувствую, что не должна покидать Сирию, не сказав ему. Он будет волноваться, если я просто больше не появлюсь. — Доктор, я уезжаю. Завтра.
Удивление сменяется печалью, но в его глазах нет осуждения.
— Для меня было честью и привилегией работать с тобой, Салама. Да сохранит тебя Бог живой и здоровой. Пожалуйста, не забывай нас в своих молитвах.
Мои глаза горят, и мне удается кивнуть. Он уходит, все еще неся два тела, как будто это его собственные дети.
Дом Лейлы тревожит. Как будто он знает, что я завтра уезжаю.
Кенан хромает на диван, как только мы заходим. Мы покинули больницу только тогда, когда уже не могли стоять. Кенан таскал мусор, пока его руки не задрожали. Он уже был слаб от вчерашних побоев и подавлял боль, пока истощение не овладело им.
Лама и Юсуф толпятся рядом с ним, на их лицах написан страх. Я быстро зажигаю свечи.
— Я в порядке, — говорит Кенан, закрывая глаза и быстро вдыхая. — Мне просто нужна минутка.
— Кто-нибудь, пожалуйста, принесите стакан воды, — открываю рюкзак и роюсь в содержимом в поисках панадола. Где-то там есть полоска.
Юсуф бежит на кухню, где черпает воду из дождевого ведра в кружку, и спешит обратно.
— Вот, — шепчет он, и мы все замираем.
Кенан реагирует первым, шок снимает напряжение на его лице. Дрожащей рукой он ставит кружку на стол перед собой, прежде чем протянуть руку. Юсуф берет ее. Кенан притягивает его ближе, даже не вздрагивая от боли, и крепко обнимает брата. Лама разражается слезами, и я тоже проливаю несколько счастливых слез.
Затем Лама прыгает на Юсуфа и прижимает его к себе, пока ее рыдания заглушаются на его плече.
— Кенан, прими свой панадол, — шепчу я, протягивая ему таблетку, и он глотает ее вместе с водой.
Лама и Юсуф отходят в сторону, но не слишком далеко от Кенана, пока я помогаю ему лечь. Кенан держит руку брата в своей, ухмыляясь.
— Может, мне стоит чаще получать травмы.
Юсуф краснеет, и Кенан начинает преувеличенно рассказывать о нелепых способах, которыми он может получить травмы, пока они хихикают. Я узнаю усилие в его словах и напускную легкость в его тоне. Он пытается отвлечь их от опустошения, свидетелями которого они стали сегодня. О прибежище, превращенном в пепел.
— Или, может, я позволю киту схватить меня! — говорит он.
Лама хихикает, и Юсуф не может сдержать улыбку на губах.
— Слишком нереалистично? — задумчиво говорит Кенан. — Тогда я поскользнусь на банане, как в тех мультфильмах! Что ты на это скажешь?
Юсуф слегка ударяет его по руке.
— Ты странный.
Глаза Кенана сияют радостью.
— Мне нравится странное.
Они остаются так некоторое время, прежде чем Кенан наконец убеждает своих братьев и сестер попытаться уснуть. С новой надеждой в глазах они бегут в мою комнату. Я помогаю, натягивая одеяла на их маленькие тела, убеждаясь, что холод не просачивается сквозь щели. Целую Ламу в щеку и улыбаюсь Юсуфу. Он колеблется секунду, прежде чем улыбнуться в ответ. Мое сердце переполняется, и я шепчу:
— Спокойной ночи. Сладких снов, завтра важный день.
Я осторожно закрываю дверь, иду на цыпочках по коридору и останавливаюсь, когда дохожу до комнаты Лейлы и Хамзы. Мои пальцы танцуют по латунной ручке. Мне не нужно заходить. Одного раза было более чем достаточно.
Кладу голову на дверь и шепчу:
— Прощайте.
Я беру две сумки, которые упаковала с Лейлой, и иду в гостиную. Глаза Кенана закрыты, но они моргают, когда я вхожу и сажусь на ковер перед диваном. Я снимаю хиджаб, провожу пальцами по волосам и морщусь от боли в голове. Порез на горле жжет, но я не решаюсь прикоснуться к нему под бинтами.
— Как ты? — шепчет он.
— Жива, — шепчу я в ответ. — Тебе больно?
Он медленно двигается.
— Панадол помогает.
— Хорошая новость в том, что мы встречаем Ама рано.
— Когда я разговаривал с дядей несколько дней назад, он сказал, что сегодня летит в Сиракузы, — говорит он. — Он встретит нас на берегу. В худшем случае мы позвоним ему.
Безопасность так близко, что я почти чувствую ее вкус. Я достаю флешку из сумки Лейлы и провожу большим пальцем по ее металлическому корпусу, улыбаясь.
Спасибо, Хамза.
— Как и было согласовано, мы заплатим ему только пятьсот долларов и золотое ожерелье, теперь, когда Лейла… — останавливаюсь, глубоко дыша.
Кенан проводит пальцами по моей щеке, и я поднимаю глаза. Его прикосновение успокаивает.
Я дарю ему улыбку, прежде чем рыться в сумке Лейлы и достать золото. Прячу его во внутренний карман сумки и туго застегиваю молнию. Я еще раз пересчитываю содержимое внутри. Восемь банок тунца, три банки фасоли, одна коробка панадола, мой аттестат об окончании школы и паспорт, носки, один комплект одежды.
— Я принес лимоны, — говорит Кенан. Он кивает в сторону кухни. — Они в холодильнике.
— Спасибо, — вскакиваю на ноги и бегу за ними.
— Где твоя камера? — спрашиваю я, кладя лимоны в сумку.
Он съеживается.
— Я уничтожил ее в ночь химической атаки.
Мой рот открывается.
— Все в порядке, — шепчет он. — Сначала я загрузил все видео на YouTube.
Я крепко держу его за руку.
— О, Кенан.
Его улыбка грустная.
— Это всего лишь камера.
— Я куплю тебе новую.
Он тихо смеется и целует мои костяшки пальцев. Когда он касается моей щеки, мои ресницы трепещут.
— Мне жаль, — бормочет он, и в его голосе проступает чувство вины.
— Почему? — хмурюсь.
Его челюсть напрягается.
— За то, что случилось в больнице, когда ты была... когда это случилось.
Качаю головой. Ужас той маленькой девочки напомнил мне о Самаре. О моем грехе.
— Я не могла позволить ему... добраться до этой маленькой девочки.
— Я знаю, — шепчет Кенан. — Все в порядке. Ты сделала то, что должна была сделать. Я просто рад, что ты в безопасности, — его пальцы скользят по повязке на моем горле. — Это может оставить шрам.
Я киваю, суетясь с рукавами, нуждаясь в утешении, поэтому спрашиваю:
— Тебя это устроит?
Он издает недоверчивый смешок.
— У моей жены боевой шрам. Она крутая.
Я качаю головой, улыбаясь.
— Это не единственный мой шрам.
Он поднимает брови.
— Ты имеешь в виду те,