— Салама, человеку свойственно испытывать страх. А ты не лицемерка.
— Надеюсь на это, — шепчу я. — Я бы распорола вену ради Сирии. Если бы моя кровь могла спасти ее. Если бы моя смерть принесла нашему народу справедливость, я бы не поехала... в этом нет никаких сомнений.
— Знаю.
Закрываю глаза.
— Это самое близкое, что я чувствую к тому, чтобы быть — это мой способ попросить прощения за то, что я ушла.
Лейла прижимается щекой к моей голове.
— Я знаю.
После нескольких минут молчания я говорю:
— Я не знаю, что произойдет завтра. Но если я не... если... пожалуйста, найди Ама. Садись в эту лодку. Живи ради меня и Хамзы. Воспитай малышку Саламу? — я откидываюсь назад и яростно хватаю ее за обе руки. — Пообещай мне.
Она делает глубокий вдох, собираясь с духом.
— Только если ты пообещаешь, что сделаешь все, чтобы не умереть. Ты вернешься ко мне, insh'Allah49, — ее голос становится тихим — слишком тихим. — Салама, пожалуйста. Не будь мученицей. Борись, чтобы остаться в живых, — ее слова падают, как маленькие камешки на дно озера, и в глубине моих глаз горит. — Я обещаю.
Ее руки ослабевают в моей хватке.
— Тогда я тоже обещаю.
Хауф ждет меня у окна, когда я закрываю дверь спальни.
— Это ошибка, — говорит он. Он смотрит на меня с раздражением. — Ты так близка к тому, чтобы уехать. Зачем ты подвергаешь себя риску?
Вздыхаю и сажусь на кровать.
— Я знаю, ты хочешь, чтобы я держалась подальше от неприятностей. Но в Сирии нигде не безопасно. Меня может взорвать бомбой прямо сейчас.
Он стоит передо мной, скрестив руки.
— Ты дура, если думаешь, что они не сосредоточат все свои силы на протестах завтра.
Я киваю.
— Ты прав. И ты не дашь мне покоя все это время. Так что, давай заключим сделку.
Он выпрямляет спину. От него не исходит ужасающая аура, только интерес.
Я выпячиваю подбородок.
— Покажи мне наихудший сценарий.
Он смеется.
— Повтори-ка?
— Покажи мне наихудший возможный исход. Ты показываешь мне прошлое. Покажи мне будущее. Покажи мне боль Лейлы. Если я смогу с этим справиться, ты оставишь меня в покое на всю ночь. Ты не будешь мне угрожать.
Он наклоняет голову набок, его глаза блестят.
— Показать тебе твой арест. Кенан подвергается пыткам. Его братья и сестры убиты. Все, чтобы удержать тебя от завтрашнего похода?
Холодный пот выступает у меня на лбу.
— Да.
Он изучает меня в течение минуты, затем поднимает пальцы.
— Не вини меня, если это тебя уничтожит. Сейчас это могут быть галлюцинации, Салама, — он наклоняется, приближая свое лицо ко мне. — Но это очень вероятная реальность.
Мои руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки.
— Сделай это, — говорю я, мой голос дрожит.
Он ухмыляется и щелкает пальцами.
Глава 22
Следующий день проходит в бешеной суматохе, мою глотку обжигает привкус желчи. Я не сомкнула глаз, и голова словно свинцовая после того, что вчера сделал Хауф. Тру глаза, отгоняя от себя крики мучений, которые все еще звучат в моей голове. Мои глазные мышцы болят от того, как много я вчера плакала, но я стою твердо.
— Все собрала? — спрашивает Ам, когда я протягиваю ему его таблетку Панадола. — Ничего слишком тяжелого. Это судно беженцев, а не круизный лайнер.
— Я знаю, — огрызаюсь я. Смотрю на своих пациентов, разбросанных повсюду; я вижу их красные глаза, слышу их надрывный кашель. — Как мы пройдем через военные границы?
Он смотрит в сторону, убеждаясь, что мы вне зоны слышимости.
— Я знаю охранников, которые там стоят. Некоторые хотят заработать. Им ничего не стоит пропустить тебя за правильную цену.
Отвращение оставляет послевкусие хуже желчи на моем языке.
Ам пожимает плечами.
— Это бизнес, Салама.
Я фыркаю.
— Называй это как хочешь, но не лги мне.
Во время перерыва я отхожу в кладовую, читаю этикетки на лекарствах, чтобы успокоиться.
— Привет, — слышу я, как Кенан говорит из дверного проема.
Мое сердце замирает, и я прогоняю образ его избитого, с кровью, льющейся из глазниц.
— Привет.
— Могу ли я присоединиться к тебе? — он играет с краем своего свитера. Его лицо покрыто морщинами, волосы в беспорядке, и он выглядит так, будто тоже не спал. Должно быть, тяжесть его решения уехать сказалась на нем.
— Конечно, — говорю я и машу рукой в сторону пустого пространства передо мной. — Как Лама?
Он садится и прислоняется спиной к одному из шкафов.
— Ей намного лучше. Alhamdullilah50. Ее сердцебиение в норме — я сам его подсчитал. Мы следим за тем, чтобы она пила много воды. Юсуф теперь дышит легче, когда она пьет, — он разминает пальцы и через мгновение говорит: — Насчет сегодняшнего вечера. Ты должна мне кое-что пообещать.
— Что?
— Мы будем вместе. Но если со мной что-то случится, ты должна спастись сама. Если увидишь, как меня утаскивают, беги. Поняла?
Нет. Мне это не нравится.
— Кенан...
Выражение его лица свирепое.
— Салама, пообещай мне, — когда я ничего не говорю, он повторяет более твердо. — Салама.
— Обещаю, — шепчу я, ненавидя даже думать об этом. — Я... я позабочусь, чтобы твои брат и сестра нашли твоего дядю, если… — замолкаю. Я даже не могу этого сказать. — А если со мной что-то случится, пожалуйста, позаботься о Лейле.
— Обещаю, — он хрустит костяшками пальцев.
— Я сказал Юсуфу, где живет Лейла, на случай, если мы оба… — и его слова тоже замирают.
— Правильно.
Его глаза изучают меня, и я борюсь с желанием закрыть лицо. Вместо этого я прочищаю горло и беру коробку с лекарствами.
— Что это? — спрашивает он.
— Мое любимое, — отвечаю я, радуясь возможности сосредоточиться на чем-то другом, а не на том, как он смотрит на меня. — Адреналин. Волшебный препарат для сердца. Он спасает столько жизней.
— Как его использовать? — спрашивает он тихим голосом, и я чувствую, что мне тоже может понадобиться укол.
— Прямо в сердце. Но это неважно. Внутривенно тоже действует мгновенно.
Он кивает, но не перестает смотреть, и я начинаю думать, что у меня что-то на лице.
— Эм, это…
— Как твои глаза всегда так ярко сияют? —