— Она может быть спит? — предполагает Кенан, все еще глядя на дверь.
— Может быть.
Я проверяю гостиную, где она обычно спит, но там пусто и тревожно холодно, солнечные лучи не просачиваются сквозь занавески. Ковер под диваном темный, завитки похожи на серые облака, закручивающиеся перед бурей. Кухня с видом на него также приглушена, как будто кто-то разбавил цвета. Тревога растет, как виноградная лоза, обвивая мой скелет.
— Лейла, — повторяю я и иду по коридору, мои кроссовки тихо стучат по ковру.
Тени окутывают мои шаги, и мое сердце колотится в горле, трепеща, как птенец. Дверь ее спальни заперта, и я провожу пальцами по поверхности, прежде чем решить сначала проверить свою комнату.
Когда я со скрипом открываю дверь, все время умоляя Бога, пожалуйста, пусть она будет там, я почти падаю на пол от облегчения.
Лейла растянулась на моем одеяле, прижимая мою подушку к груди. Ее глаза закрыты, ее губы шевелятся в безмолвной молитве.
— Лейла! — кричу я, и ее глаза распахиваются, сдавленный звук вырывается из ее горла.
— Салама! — задыхается она. Она вскакивает с кровати.
Мы сталкиваемся друг с другом, мои руки трясутся, когда я прижимаю ее к себе, ее волосы у меня во рту. Но мне все равно. Она жива и беременна. Очень беременна, ее живот упирается в меня.
Она откидывается назад, хватает меня за плечи и трясет меня.
— Где ты была? — требует она.
— Пациента нельзя было выселять из дома, поэтому мне пришлось ехать туда и оперировать. Потом между ССА и военными началась драка, и я не смогла уйти, — говорю я, затаив дыхание.
Ее глаза покраснели, щеки покрылись пятнами, но она делает глубокий вдох.
— Хорошо.
— Брат пациента отвел меня домой. Он, э-э, он здесь, — говорю я, пытаясь говорить непринужденно.
Она смотрит мне через плечо.
— Здесь? То есть, у нас дома?
Я киваю.
Осознание медленно приходит к ней, и в каждом слове чувствуется скандальное потрясение.
— О Боже, Салама. Ты что, ночевала в доме у парня?
Я игриво толкаю ее в плечо, и она хихикает.
— Прекрати, — бормочу я. — Чуть не сошла с ума от беспокойства. Почему ты не отвечала, когда я звонила?
Она многозначительно смотрит на меня.
— Ты же знаешь, что я не отвечаю на неизвестные номера.
Я провожу рукой по лицу, вздыхая.
— Хорошо. Хорошо. Alhamdulillah, ты в порядке. Это все, что имеет значение.
— Я в порядке.
— Я должна сказать Кенану, что ты в порядке. Можешь поздороваться, если хочешь.
Она сердито смотрит на меня и указывает на себя. Растрепанные огненные волосы, слезящиеся глаза и мятая одежда.
— Поздороваться в таком виде? Нет, спасибо, я лучше останусь здесь.
Качаю головой, улыбаясь.
Кенан все еще стоит ко мне спиной, когда я выхожу. Мой взгляд скользит по его широким плечам и по тому, как небрежно он держит руки в карманах, пока он покачивается взад-вперед на каблуках своих ботинок. Я останавливаюсь и на минуту позволяю себе представить нашу возможную жизнь в этом пыльном коридоре. Что я живу своим собственным фильмом студии Ghibli. Что в этой вселенной у нас с ним есть свои шутки, и на моем безымянном пальце золотое кольцо, которое он мне подарил. От этих мыслей у меня горят щеки, но мне все равно. Я заслужила это. Заслужила хотя бы воображать это.
— Кенан, — зову его я. — Ты можешь повернуться. Лейла не выйдет.
Он делает это медленно, его взгляд все еще прикован к ковру.
— С ней все в порядке? — спрашивает он, наконец встречаясь со мной глазами.
Киваю.
Его взгляд скользит по коридору, пока он замечает потертости. Он ничего не говорит, и я замечаю печаль в его выражении лица.
— Ты уверена, что с ней все в порядке? — снова спрашивает он. — Я могу сходить купить тебе что-нибудь. Например... хлеба или молока, если они есть в продуктовом.
Я качаю головой.
— Спасибо. У нас все хорошо. У нее все хорошо.
Он выдыхает.
— Ладно. Думаю... пора прощаться.
Я кусаю язык, чувствуя себя немного подавленной этим словом. Как я его ненавижу. Прощаться.
— Ладно, — говорю я вместо этого.
Он кивает мне, прежде чем открыть дверь, и снова оглядывается.
— Спасибо, Салама, за все. Ты спасла не только жизнь Ламы, но и мою, и Юсуфа.
Он улыбается, зеленые глаза яркие и теплые.
Пока что, я думаю.
Он проскальзывает в дверь, и бессвязная мысль, которая формировалась в глубине моего сознания, наконец, пробирается ко мне в рот.
— Кенан! — окликаю я. Он останавливается в нескольких футах от меня.
— Да? — спрашивает он, и клянусь, что слышу надежду.
Иду к нему, потирая руки. Я могу спасти его, его братьев и сестер. Знаю, что могу.
— Снимай в больнице, — говорю я, когда подхожу достаточно близко, чтобы увидеть две веснушки на его шее.
Он выглядит озадаченным.
— Что?
— Приезжай в больницу и снимай раненых. Ты говоришь, что хочешь помочь, да? Показать миру, что происходит? Ну, ничто не кричит о несправедливости больше, чем это. Протесты обычно проходят ночью. И поскольку темно, видимость не очень хорошая. Но в больнице ты... Это будет более впечатляюще, — мой голос стихает до тихого шепота.
Его взгляд смягчается от моих слов, и он смотрит на меня в течение долгой минуты, прежде чем сказать:
— Зачем?
— Зачем? — эхом повторяю я.
— Ты ясно дала понять, что считаешь, что то, что я делаю, опасно. Почему ты хочешь, чтобы я делал это дальше, поближе к тебе?
Хрущу костяшками пальцев, ища способ слить тревогу, нарастающую в моей крови.
Потому что, когда ты увидишь людей, которые умирают. Когда ты увидишь изуродованных детей и услышишь, как они плачут от страха и боли. Может быть, тогда ты поймешь, как тебе повезло, что с тобой все в порядке. Что ты можешь уехать.
Вместо этого я пронзаю его холодным взглядом.
— Мои мысли об опасности не имеют ничего общего с тем фактом, что я люблю свою страну и не хочу видеть больше убийств.
Его уши краснеют, и он закрывает лицо рукой.
— Мне... мне жаль. Я не...
Я качаю головой.
— Все в порядке. Я знаю, что ты не это имел в виду. Слушай, я не заставляю тебя. Ты хочешь это сделать?
Его рука падает, и я снова встречаюсь с его блестящими зелеными глазами.
— Да, — говорит он. Чувствую, как дрожь пробегает вверх и вниз по моей спине. — Да, я хочу.
Я облегченно выдыхаю.
— Хорошо. Нам нужно спросить разрешения доктора Зиада, но я сомневаюсь, что он будет против. Он полностью