— Салама Кассаб, — сказал военный, с тяжестью откинувшись на спинку стула и просматривая список, залитый кофе. Я надеюсь, что это был кофе.
— Да, — схватилась за края старого кожаного дивана, откуда вылезала набивка, вся сморщенная и заплесневелая.
Он хмыкнул, глядя на список через свои серебряные солнцезащитные очки. Я не могла видеть его глаз, и это нервировало меня.
— Твой отец и брат замутили большую беду, — сказал он плавно, но я почувствовала опасность, таящуюся в его тоне.
— Пожалуйста, — прошептала я, сердце колотилось. — Пожалуйста, они — все, что у меня есть. Моя мать… мой отец страдает гипертонией. Ему нужны лекарства, а мой брат… — оборвала себя. Я не могла рассказать им о Лейле. Они использовали бы ее, чтобы наказать его.
— Знаешь, сколько раз я слышу одну и ту же слезливую историю? — сказал он раздраженным голосом. — Пожалуйста, выпустите мою мать, она не знала, что делает. Пожалуйста, выпустите моего сына, он единственный, кто у меня есть в этом мире. Пожалуйста, выпустите мою дочь, она не понимала, насколько это великое преступление. Пожалуйста, выпустите моего мужа, он старый и немощный, — он хлопнул списком по столу, и я вздрогнула. — Нет. Нет, я их не выпущу. Они нарушили закон. Они нарушили мир этими понятиями.
До моих ушей донесся болезненный крик. Зажмурилась, прежде чем открыть глаза и посмотреть на человека, который держал в своих руках судьбу моих близких. Я ненавидела его.
— Я никогда не была на протесте и никогда не буду. Клянусь. Так что, пожалуйста, ради меня, выпустите их. Они больше ничего подобного не сделают. Обещаю, — в моем голосе зазвучали умоляющие нотки, и я начала ненавидеть и себя. Унижаться перед нашими убийцами и мучителями. Правительство давно обещало последствия, если мы поднимем мятеж. Все, чего мы боялись эти пятьдесят лет, сбывалось.
Мужчина улыбнулся во все желтые зубы, и тяжело поднялся со своего места.
— Девочка, — он встал передо мной, и я впилась ногтями в руки, морщась. Раны только начинали превращаться в шрамы. — Тебе лучше уйти, пока ты не присоединилась к ним.
— Мне жаль, — шепчет Кенан, и его голос пробуждает меня от кошмара, который воспроизводится в моем сознании.
— Не жалей меня, — тяжело сглатываю я. — У тебя все еще есть твои братья и сестры. Если ты остаешься, то не бросай свою жизнь на ветер.
Его плечи сжимаются. И я понимаю, почему он делает то, что делает. Боже, я понимаю. Но не так. Не тогда, когда чувствовала, как кровь Ламы течет между моих пальцев, как родник, и слышала, как он рассказывал мне о ее мужественном сердце. Не тогда, когда знаю, что Юсуф больше не может говорить из-за травмы. Им нужна помощь, которой нет в Хомсе. Им обоим нужно позволить быть детьми.
Но это ясно по мерцающему огню в его глазах и подавленной агонии в его словах: он знает, что его ждет безрадостное будущее, если он не уедет. Он не дурак. Но его сердце переполнено такой любовью к своей стране, что он готов позволить ей утопить его и его близких. Дело в том, что слушать истории о ярости океана — это совсем не то же самое, что оказаться посреди разъяренных волн.
— Что именно ты записываешь, Кенан? — спрашиваю я, и он выглядит удивленным этим вопросом.
— Э-э, протесты, как я уже говорил. Революционные песни.
— А смерти?
Он морщится.
— Когда раздаются выстрелы, я останавливаюсь и бегу.
Размышляю над ним секунду, прежде чем кивнуть и пройти мимо него, бессвязная мысль пробуждается в моем мозгу, но он прочищает горло.
— Моя мама — Хамви, — говорит он тихим голосом.
Я останавливаюсь.
— Она пережила резню в Хаме, — продолжает он, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Когда военные штурмовали ее город и целый месяц опустошали его, она выжила. Ей было семь лет, и она видела, как ее девятилетнему брату выстрелили в голову. Видела, как его мозг разбрызгивался повсюду. Она голодала со своей семьей. Они ели раз в три дня. Я потерял семью еще до своего рождения, Салама. Несправедливость — это все, что я когда-либо знал, — он замолкает, его грудь вздымается, и когда он смотрит на меня, в его глазах абсолютная решимость. Я почти вздрагиваю от ее интенсивности. — Вот почему я протестую. Почему записываю. Почему должен остаться. Все эти годы до начала революции. Разве ты тоже не потеряла семью из-за диктатуры, Салама?
Он знает ответ. Ни одна сирийская семья не избежала жестокости диктатуры. Мы оба потеряли семью в резне в Хаме еще до нашего рождения, но потеря Кенана укрепила его решимость с самого детства. Она росла вместе с ним. Сформировала его. В отличие от меня. Я игнорировала потерю, пока она не стала моей реальностью.
У меня в горле образуется комок, и мне трудно глотать, не разрыдавшись, поэтому я вместо этого иду к своему дому. Через секунду он следует за мной.
Мы приближаемся, и это заставляет меня волноваться еще больше. Мне нужно прикоснуться к Лейле, чтобы знать, что она жива и здорова. Мне нужно убедиться, что ребенок не решил нарушить наши планы и родиться раньше времени.
Мы молчали всю оставшуюся дорогу, погрузившись в свои заботы и мысли. Когда в поле зрения показался мой дом, я с облегчением выдохнула. В моем районе тихо, и на улице остались только мы с Кенаном. Все выглядит настолько нормально, насколько это возможно, выцветшая синяя входная дверь все еще цела. Я достаю ключи, отчаянно шарю в замке.
Кенан прислоняется к стене.
— Я подожду снаружи.
— Что!? Заходи, пока тебя кто-нибудь не застрелил! — провожаю его внутрь и быстро закрываю дверь.
В доме тихо. Из задернутых окон гостиной не проникает свет. Тени танцуют на стенах коридора, и почему-то внутри дома холоднее, чем снаружи.
— Оставайся здесь, — бормочу я. Он кивает и поворачивается к входной двери на случай, если Лейла внезапно появится без хиджаба.
Я громко кричу:
— Лейла, я дома!
Она не отвечает. Узел