— Уже предпринимаем, — в голосе Ползунова прозвучала твёрдость. — Продолжаем строительство новых цехов, переводим часть работ на резервные площадки. Но главное — ускоряем то, что вы, Фёдор Ларионович, затеяли: перестройку деревянных зданий в кирпичные. Пожар лишь подтвердил: дерево — наш враг в таком деле. Я усовершенствовал ваш проект по перестройке всего Барнаульского посёлка, теперь в нём участвуют и местные купцы.
Генерал-губернатор приподнял бровь.
— Значит, местное купеческое сословие согласилось выделить свои личные средства на это дело? Как же вам удалось их на это уговорить?
— Я сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться, — без колебаний ответил Ползунов. — Более того, вижу в этом единственную надёжную перспективу. Уже распределил рабочих, заготовили глину, продолжили обжиг кирпича. К середине осени поднимем стены и начнём перекрывать крыши.
Бэр удовлетворённо откинулся в кресле.
— Добро. А ведь когда-то я думал оставить на моём месте полковника Жаботинского… — Фёдор Ларионович слегка нахмурился, но сбросил с себя эту хмурость и продолжил: — Я распоряжусь выделить вам дополнительную сотню рекрутов и подводу с железом для кровельных работ. Но прошу взамен: держите меня в курсе.
Ползунов склонил голову.
— Хорошо. А пока позвольте рассказать, что, несмотря на беду, есть и добрые вести. На Барнаульском горном заводе запустили лесопилку на водяном колесе. Теперь брёвна режем вчетверо быстрее, да и чище выходит. Механизм работает плавно, без срывов. Мастера довольны.
— Водяное колесо, — задумчиво повторил Бэр. — Что ж, мне приходилось уже слышать об этом изобретении, оно хоть и не ново, но в ваших руках, Иван Иванович, и старое становится полезным. Что ещё у вас из новостей имеется?
— На Змеевском руднике, — глаза Ползунова загорелись, — я начал строить железную дорогу на паровой тяге. Первые вагонетки уже пошли. Грузим руду, запускаем паровик — и вот она, бежит по рельсам, как по маслу. Это лишь начало, но уже видно: будущее за такими машинами.
Бэр молча встал, подошёл к окну. За стеклом раскинулся Томск — деревянные дома, купола церквей, пыль на дорогах. Он словно взвешивал в уме услышанное: пожар, перестройка, паровые машины. Наконец обернулся.
— Вы человек дела, Иван Иванович. И я рад, что Сибирь имеет таких людей. Но скажите… — он сделал паузу, — есть ли у вас ещё что-то, о чём хотели бы поведать? Вижу, что вы прибыли не для одних только разговоров о горных делах… Сердце моё подсказывает мне, что есть у вас ещё что-то ко мне. Это так?
Ползунов глубоко вдохнул. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов.
— Есть, Фёдор Ларионович. И это правда… не о заводах. — Он выпрямился, глядя прямо в глаза генерал-губернатору. — Я прошу у вас руки вашей племянницы, Агафьи Михайловны Шаховской.
Бэр не дрогнул, но в его взгляде мелькнуло удивление.
— Агафьи Михайловны? — он медленно вернулся к креслу, сел, сложил руки на груди. — Она… она знает о вашем намерении?
— Да, я разговаривал с ней перед самой поездкой в Томск.
— И что же сказала… Агафья Михайловна?
— Она дала своё согласие, — коротко ответил Иван Иванович.
Генерал-губернатор помолчал, словно взвешивая каждое слово.
— Агафья — девушка образованная, тонкая. Она привыкла к иному быту, нежели тот, что ждёт её с мужем-инженером. Вы уверены, что сможете дать ей то, чего она достойна?
— Уверен, — твёрдо ответил Ползунов. — И мне кажется, что Агафья Михайловна будет со мной счастлива, потому что… — Ползунов задумчиво посмотрел на карты Сибири в золочёных рамах. — Потому что у меня нет дворцов, но есть дело, которое люблю. Есть планы, которые осуществлю. И есть сердце, готовое любить её. Да и кроме прочего, средства для жизни у меня тоже имеются… Не хотел об этом говорить, но моя идея с щёткой для чистки зубов оказалась довольно успешной, и при помощи Модеста Петровича Рума принесла вполне заметную выручку. Самому мне заниматься торговыми делами ни к чему, но вот купцы за идею ухватились, да ещё и с водопроводной системой сейчас весь Барнаул понадобиться устраивать. Думаю, что достойную жизнь для своей жены я точно могу организовать. Так что у меня есть ум и сердце, которое полюбило Агафью Михайловну…
— Сердце… — Бэр постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Сердце — это хорошо, но ведь теперь у вас имеется определённое положение, вы согласны с этим фактом?
— Что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать и говорю, что при вашем нынешнем положении необходимо понимать определённые последствия таких вот решений… — Фёдор Ларионович неопределённо пошевелил ладонью как бы смахивая невидимую пыль с подлокотника кресла.
— Последствия я понимаю и поверьте, что перед этим разговором я довольно серьёзно всё обдумал, — Иван Иванович сел в кресло и про себя в очередной раз вспомнил, что надо как-то сообщить Бэру, что никаких пышных свадеб он не намерен устраивать.
Бэр словно услышал его мысли и спросил:
— Каким образом вы намерены организовать торжества, если получите моё благословение на брак с Агафьей Михайловной?
— Об этом мне хотелось сказать отдельно, — Ползунов помолчал и продолжил: — Дело в том, что мне не кажется, что слово «торжество» здесь очень подходит…
— Что вы имеете в виду?
— На мой взгляд, нам не следует устраивать торжеств, достаточно скромной процедуры только для того, чтобы брак зарегистрировать законным образом.
Фёдор Ларионович кивнул и неожиданно продолжил:
— Иван Иванович, я не буду скрывать, что вы мне кажетесь человеком вполне достойным всяческого уважения. В то же время, моя прямая обязанность напомнить вам о том, что женитьба начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств и племянницы Томского генерал-губернатора — это событие, скажем так, совсем не рядового порядка. Опять же, какой эффект это вызовет в обществе? Вы же понимаете, что ваши чувства к Агафье Михайловне, впрочем, как и её чувства к вам, совершенно не имеют отношения к нашему разговору сейчас.
— Да, я прекрасно понимаю о чём вы говорите и именно по этой причине не желаю делать пышных торжеств по случаю нашей свадьбы. Уверен… — Ползунов внимательно посмотрел в глаза Фёдору Ларионовичу и повторил: — Уверен, что и Агафья Михайловна разделяет эту мою точку зрения.
Бэр встал из кресла и прошёлся по кабинету. Оба молчали и думали