И вот она стояла перед знакомой дверью: два звонка – А. М. Шварцмеер, три звонка – Славские. Изрядно подросший младший братец Стаська – Станислав, они же все Славы! – открыл своим ключом и втащил за ней чемодан. В коридоре тихо, слышно мяуканье с чердака. Родители и вообще весь дом на службе, она успеет отдохнуть и приготовить что-нибудь праздничное к ужину. Конечно, если у мамы имелись для этого продукты.
Стаська выскочил из комнаты, буркнув, что мамка велела заскочить с вокзала в булочную, а он запамятовал. Яся осталась одна, по извечной врачебной привычке направилась в уборную, чтобы сперва вымыть руки, а потом уж распаковывать багаж, переодеваться в домашнее, проверять, что и как изменилось в родительском логове. Она жалела, что им до сих пор не дали отдельную квартиру, хоть и понимала, что самой уже не придется там убирать и разбивать на балконе садик.
– Здравствуй. – Родной, но совсем позабытый голос звучал глухо и как будто дрожал. Высокая тень перегородила проход, а лица разглядеть она не сумела, потому что вместо него кудрявился огромный куст сирени.
Ким смотрел на нее сквозь лепестки и будто впервые видел: высокая грудь под тонкими штрихами батиста, шоколадные волосы, матово-смуглая кожа и нервные чуткие губы – она по-прежнему оставалась юной и прелестной.
– Здравствуй, – повторил Ким и протянул ей букет. – Только не убегай. Я же ничего тебе не сделаю.
– А разве я собиралась убегать? – Она зло рассмеялась. – Я у себя дома.
– Не надо, Яся.
– Отчего же? А как надо? На шею кинуться? Ты хочешь снова прощения просить? Довольно. Я давно уже простила.
– Нет. Не надо прощать. Просто выходи за меня.
– В нашей стране двоеженство запрещено.
– Я разведен. Она… она сделала свой выбор и заплатит свою цену. А нам с тобой надо жить… и постараться поменьше ошибаться.
– Я тоже так считаю. Я сильно ошиблась. Моя ошибка – это ты. Впредь буду предусмотрительнее.
Ким стоял, не смея спорить. Он смотрел на ее нежный профиль, вдыхал запах ее духов и не знал, чем возразить.
– Да. Я твоя ошибка, но ты ее уже совершила. Я привязан к тебе, не отвяжусь. Как дальше-то будешь отбиваться? Давай вместе подумаем. – Он сделал шаг влево и распахнул дверь в комнату Аполлинарии Модестовны. – Ну зайди хоть выпить чаю с дороги, заодно и обсудим. Я бабушку специально выпроводил… Я… я только скажу тебе, и все, пойдешь к себе, недалеко ведь.
Яся твердым шагом прошла в уборную, закрыла за собой дверь, вымыла руки. Как поступить? Очень хотелось продолжить, хоть и не стоило. Она вышла и наткнулась на его щенячьи глаза… Ладно…
Комната старой баронессы декорировалась для светского приема: круглый стол под скатертью стоял посередине, а не в положенном углу, портьеры задернуты, на буфете свечи, на тумбочке бутылка грузинского, фрукты и что-то вкусное под крахмальной салфеткой. Ясно-понятно: хитрый Ким все выпытал у Стаськи, и вовсе тому мать не велела мотать в булочную! Сирень заняла трехлитровую банку и скромно присела у порога, чтобы хозяйка на забыла ее, когда соберется уходить. Кавалер откупорил бутылку, налил на донышко фужера густое красное, поставил тарелки и убежал на кухню. Вскоре на столе образовались корзинка с хлебом, сыр, колбаса, мясное рагу в оловянной кастрюльке.
– Ты с дороги голодная, я знаю. Не хотел на кухне…
– А зачем кастрюлю притащил? Можно было б в тарелки разложить. – Она улыбнулась его хозяйственной ретивости.
– Нет. Так не остынет. – За годы разлуки Ким заматерел, стал шире в плечах и, казалось, еще красивее. Нос подчеркнуто аристократичный, бесстрашный. Челюсть резко выпирала над белым воротником, про такие говорят «высеченная из гранита». Глубокая зелень глаз насытилась и звучала надрывным романсом, а раньше была не более чем цирковым куплетом. А губы… Их по-прежнему хотелось целовать.
– Спасибо, – кивнула она тарелке, а не Киму.
Сейчас лучше приняться за еду как ни в чем не бывало. Вести себя демократично и без всякого кокетства. Прощение выслушать и принять с таким видом, будто ей все равно. Смаковать его слова и признания – отличное занятие на потом, для одиноких вечеров в забытом Богом Челябинске, в вагоне электрички, в холодной постели.
– Понимаешь, Ясь, у меня жизнь одна, и спускать ее в унитаз обидно. Я не хочу жить несчастным. Я не привык, если хочешь. И не собираюсь привыкать. Я виноват, но я тебя не забыл и не разлюбил. Веришь ли, хотел, но не смог. Пока воевал, думал, что меня могут убить, тогда к чему все это? А теперь… Если бы ты вышла замуж, я все равно добивался бы, украл бы тебя, увез, спрятал. Или покалечил бы твоего мужа, даже убил бы. Я не готов дальше жить несчастным. Я хочу жить с тобой. Вот прямо начиная с этого дня. Я и раньше хотел только с тобой! Вот пойдем прямо сейчас к твоим и скажем, что я делаю тебе предложение и не желаю отступаться. Вот, держи. – Он вытащил из кармана бархатную коробочку, которая тут же открыла пасть и продемонстрировала золотой зуб. Так-с… Значит, вредный Стаська сообщил, откуда у него взялся велосипед… Нехорошо… Ким побоялся ждать, возьмет ли Ярослава подарок из его рук, поэтому поставил на стол. Она не шевелилась и молчала. Вино мерцало рубином в хрустале, из окна пахло скошенным газоном.
Наконец ее губы медленно раскрылись:
– К моим не надо, они на работе.
– А я не спешу. – Он хотел накрыть ее руку своей, но она угадала и схватила вилку. – Посмотри на меня. Пожалуйста. Я так давно тебя не видел, я каждый день тебя представлял.
Яся не отрывала глаз от тарелки – вкусно, нежный ягненок с душистыми травами, наверное, готовила их незаменимая Лидия Павловна. Бокал неожиданно опустел, в голове заиграл струнный оркестр, главные скрипичные партии отдали ангелам. Неизвестно зачем сложились цифры: у нее за шесть лет не случилось ни одного романа, влюбленности, хотя бы рядового секса. Челябинские реалии не располагали к романтике, если не брать в расчет пыльный чердак. Так можно состариться и не заметить.
– Ты как будто не вырос. – Она скривила губу. – При чем тут мои родители? Я уже не первокурсница.
– Это значит, ты согласна?
Она наконец посмотрела на него: отменный самец, от такого родятся красивые и умные дети. В груди заныла струна, томный звук пополз вниз.
– А что? Не ожидал?
– Не смел, – честно признался Ким.
– Отчего же? – Она сама не знала, шутила или нет. – Ты генеральский сынок, завидный жених. Почему ж мне отказываться? Только вот нужна ли тебе обиженная жена? Ты думал, я начну выговаривать и плакать? Нет уж. Я тоже не хочу жить несчастной. Но я тебе не верю, у меня был печальный опыт. Если это всерьез, раздевайся и давай займемся чем положено. Я хочу забеременеть и родить себе ребенка, а женишься ты или опять тебя кто-нибудь заколдует – это неважно. Будешь нас кормить-поить?
– Ты… ты дурочка, да? – Он не верил своим ушам.
– Отчего же? Наоборот, я за эти годы значительно поумнела.
Она смотрела с вызовом и немножко – совсем чуть-чуть – порочно, как куртизанки с полотен Тулуз-Лотрека. Ким проглотил все заготовленные слова о любви и раскаянии, поэтические сравнения и красноречивые оправдания, молитвы и обещания, междометия и печальные вздохи. Он в один глоток запил все невысказанное вином, вскочил, схватил ее на руки и понес к кровати. По дороге думал, что сейчас Яся рассмеется и прикажет прекратить этот чудесный спектакль, но она молчала, а потом он закрыл ей рот поцелуем. И в комнату госпожи Шварцмеер без лишних предисловий или даже вежливого стука вошло бесстыдное волшебство.
Глава 15
«Смыкаю веки, проходя сквозь арку ворот древнего Толедо под толстенной крепостной стеной. Загадываю тайное желание… А размыкаю их по ту сторону портала в другом измерении: вокруг невысокие строения средневекового города – столицы гордой Кастилии; шумный люд гудит, шаркая к рыночной площади, замшелые истертые камни растут из сумрака, кривые углы кричат уличными торговцами снедью».
Влада еще раз перечитала текст и скорчила недовольную гримаску. Нет, это не возьмут. Надо что-то обличительное в адрес самодержавного испанского государства. А эта книга просто красивая, поэтичная, она про любовь к древним преданиям и чудесной девушке. Ей редко перепадало переводить