Понедельник по традиции прошел суетливо, а во вторник Степан Гаврилович поехал в Москву на большое и скучное совещание. Он выбросил из головы любовную чепуху, раскрыл лопушистого вида портфель и всю дорогу просматривал какие-то карты и таблицы. Перед важным делом, разумеется, следовало подкрепиться, и ему уже телефонировал старинный приятель Трясогузка, дескать, жду в столовой, страшно хочу пожать руку. Они встретились ближе к полудню, но у краснощекого повара осталась от завтрака каша; на ведомственной кухне варили чудесную овсянку, даже получше, чем у Лидии Павловны, потому что каша – дело толстое: чем больше посудина, тем она разваристей. Трясогузка пришел с энкавэдэшником Смирновым, тоже из старых и проверенных. Правда, тот кашу есть не стал, ограничился бутербродом с салями. Тоже неплохо, конечно, но для желудка пользы мало, а в их возрасте пора заботиться о трухлявом нутре. Хотя у того, Евгения Федоровича, отец китаец, у них могло и по-другому работать, вон он какой – подтянутый, молодцеватый, глаза серые, в цвет седины, поглядит – как ледяной водой в лицо плеснет. Офицеры сидели в пустом зале: завтрак миновал, до обеда далеко, на улице играла музыка из репродуктора – фраз не разобрать, просто гул. Они лениво перебрасывались малозначащими репликами, ведь для старых друзей главное не слова, им и без слов все ясно.
– Мы старые мушкетеры, – хохотнул Трясогузка, – надо друг дружке подсоблять, коли не бл…ь. – Он принялся излагать замысловатый план предстоящих учений, считать, загибая пальцы, роты и полки, как маленькие мальчики считают вражеские корабли, играя в морской бой.
Смирнов притворялся внимательным слушателем, но зачем-то выложил перед собой папку. На нее не обратили внимания, тогда он развязал тесемки, раскрыл, поперебирал фотографии и будто нечаянно забыл закрыть. Тонкие смуглые пальцы с нежно-фиолетовыми ногтями, не такими, как у самого Чумкова, и вообще не как у европейцев, отбили дробь по верхнему снимку. Степан Гаврилович посмотрел и едва не подавился компотом.
– Об этом непременно следует написать в рапорте, – повысил голос Трясогузка.
– О-о-очень интересно! – крякнул Чумков. – Продолжай!
На фотографии, явно ненашенской, картинно-четкой, на зернистой импортной бумаге, шла улыбающаяся Олеся в гороховом платье под ручку с оберштурмбанфюрером, то есть подполковником. На голову она нацепила шляпу, которая смотрелась как лошадиное седло на цирковом пони. Вырез платья был достаточно смелым, чтобы назвать его хозяйку сисястой. Невестка хищно улыбалась своему спутнику и вообще выглядела успешной и бессовестно счастливой. Фотография пахла чужим одеколоном и провокацией. Чумков протер платком вспотевшее лицо и снова посмотрел на снимок. Трясогузка пел, как и полагалось его птичьему семейству, Смирнов сложил губы пельмешком. Официант посмотрел в их сторону, намереваясь прибрать пустые тарелки, но отчего-то передумал и пошел курить. За окном продолжался сегодняшний день, даже утро, а казалось, что с рассвета минул целый год.
– Ну… Как ты понял уже… – не унимался Трясогузка, не удостаивая вниманием фото под пальцами Смирнова, – твоего мнения обязательно спросим, Гаврилыч.
– Да ты что?! – вскрикнул Чумков. – Продолжай. Это ж какой свистоморок!
– Но это еще не все, – встрял Евгений Федорович. – У нас на повестке дня вопрос о… – Он кидал какие-то газетные фразы, а Чумков не мог отлипнуть от фотографии сияющей Олеси. – Бывшие союзники не дремлют, – невпопад сказал Смирнов. – И дело это не по моей части, ты имей в виду.
– Вот спасибо тебе, Евгень Федорыч. Вовек не забуду, – выдохнул Степан Гаврилович. – Мы теперь такие учения забабахаем, будет всем распердачам распердач.
– А как сын-то твой? Жениться не собирается? – Смирнов захлопнул веселую папочку и теперь тщательно формировал из тесемок бантики.
– Да пора уже, поспел пострел.
– Да ты не думай, с моим еще хуже. Там такая история – у-у-у!!! – Не к месту заметил Евгений Федорович, хмыкнул, залпом допил компот и вышел, помахивая генеральской фуражкой.
Обед оставил пьянящий след, как будто они кашу не компотом запивали, а водкой. Потом уже и на совещание не захотелось, лучше бы отложить трескотню на завтра. Бюрократические рельсы выстлались бугристо – видимо, сэкономили на бумажных шпалах, пришлось долго и неизящно по ним прыгать, пока наконец всю суету не разобрали по полустанкам и станциям назначения. А вечером еще нагнал партактив, о коем он успешно позабыл. Все нужно читать, зачеркивать, исправлять.
Зато следующим утром Степан Гаврилович чувствовал себя если не на двадцать, то на тридцать пять. Он с аппетитом позавтракал омлетом, своровал из холодильника толстый кусок вареного говяжьего языка с хреном, облизнулся на вишневую наливку и потопал переодеваться на службу. Когда он вышел из гардеробной (еще одно Милино словечко! Почему бы просто не сказать «шифоньерной»?), на кухне сидел Ким и лопал бутерброд. Они поздоровались. Тамила дождалась положенного поцелуя и уплыла в сад с новой книгой, Влада забрала свою порцию к себе, поставила рядом с печатной машинкой – очевидно, пробовала прельстить ею горячих испанских любовников.
Генерал кивнул сыну, веля следовать в кабинет. Там он плотно задернул шторы, основательно уселся за стол, как будто собирался писать полнокровный доклад, а не просто поговорить по душам.
* * *
Когда Ким перестал слать любвеобильные письма, Ярослава сразу догадалась, что праворукая травма ни при чем и «невпродых» тоже. Он ее разлюбил, так и происходило в сентиментальных книгах. Узнав про Олесю, она хотела драться, кусаться, даже спрыгнуть с моста, с десяток раз порывалась бежать домой к Чумковым, но стопорила себя. Лишние слова – ненужные обиды. Надо поскорее забыть. Мужское вероломство не по ней первой проехалось чугунной гусеницей. Ярослава проплакала положенное и поклялась отныне не влюбляться. Никогда. Она хотела побыстрее изменить ему с кем попало, но тут началась сессия, и постельная месть встала в конец очереди. Подаренное на обручение колечко она поменяла на велосипед для младшего брата, хотела вернуть Владке цепочку, но остереглась обидеть.
На улицах снова разразилась весна, Москва вычистила заросшие зимней дратвой канавы и перепоясалась алой первомайской портупеей. В институте проходили анатомию, бессовестные муляжи дразнили воображение. Все аллеи и особенно подворотни заполонили парочки, пахло клейкими почками и несбывшимися мечтами.
В июне Ким притащился в Москву, засел в засаде у своей бабки и ждал Ясю для каких-то слов, она же молча убежала к однокурснице готовиться к очередному экзамену. Душещипательные истории, в которых беззаветно любят одну, а женятся на другой, – это не для нее.
Потом началась война, и личная драма поблекла. К началу занятий мединститут эвакуировали в Уфу. Ярославе выпало учиться по ускоренной военной программе. Ей не оставалось времени сохнуть по Киму: с утра до вечера уплотненные лекции, на вечерние и ночные смены студентов ждал госпиталь; если голова нечаянно оказывалась на подушке, в ней уже не находилось места никаким мыслям. В сорок третьем им выдали дипломы и отправили по разнарядке. Ясе достался Челябинск. Выбирая, писать ли родным или заглянуть в учебник по гастроэнтерологии, она отдавала предпочтение потрепанной книге. Это не прихоть, а суровая врачебная необходимость. В таком ритме дни мчались скоростным поездом, и веселое зеленоглазое воспоминание очень редко заглядывало в его окна. Правда, недоставало времени и на других. Она жила бесполым сухариком, раз в сезон клялась себе завести отношения, но потом ленилась, отсыпалась, закатывала вселенские постирушки или жарила котлеты на всю неделю. Нет, она не вспоминала Кима, тем более не любила его, просто с зеленоглазыми пациентами почему-то вела себя нежнее. И совершенно не хотела его видеть, только подсчитывала тишком, что, забеременей она с самого начала, мальчик уже собирался бы в школу. И уж конечно не хотела с ним спать – еще чего! – всего лишь как врач напоминала себе, что секс – необходимое слагаемое женского здоровья.
В долгожданный отпуск ей удалось вырваться только через три года, летом сорок шестого. Ярослава не любила летнюю Москву, душную и под горлышко набитую приезжими. Осень – другая песня, золото и одиночество, самое время читать взахлеб, бродить вдоль канала и дышать небом, сочинять стихи, подбирать точные слова, играть ими, как речной ветер листьями. Зима – совсем здорово: нарядная белизна, запрещенные сосульки в рукавичке, резвые коньки и вера в чудеса. Весну тоже можно потерпеть из-за романтичного шлейфа, прикрученного человеками к ее разноцветной юбке. А лето все же лучше проводить поближе к природе