Он с самого утра подбирал слова, чтобы описать свою несравненную избранницу, но на язык скатывались только избитые словосочетания – штампованные, как заводские шины. Если бы здесь оказалась бабушка, она сумела бы выдумать подходящие формулировки, чтобы и умно, и красочно, и беспрекословно. Но ее нет, и помощи ждать неоткуда.
Ким стоял у окна спиной к черноте, лицом к эшафоту. Он подозревал, что родители воспримут известие о женитьбе без рукоплесканий, поэтому изложил кратко, по-военному, добавив для услащения щепотку юмора:
– Уважаемые товарищи. Я люблю всем сердцем товарища Ярославу Славскую и сделал ей предложение. – Он выпалил и уставился не мигая в зрительный зал с дырой посередине. С его места показалось, что даже клочья ваты приподнялись и начали шевелиться, будто в диване сидело привидение и удивлялось происходящему.
Отец хмыкнул, скрипнул мебельной пружиной и принялся усиленно тереть свой потолстевший с годами нос. Мать растерянно подергала дверцу серванта, протянула руку к мужу, но не добралась до него. В комнате повисло предгрозовое нечто, заставившее мигнуть даже люстру.
– И как же это понимать? – пропела Тамила.
– Она беременна? – перебил ее отец.
– Нет, что ты! – Ким яростно замотал головой.
– Я решительно не понимаю, какая может быть женитьба в твоем возрасте. А как же институт? Армия? – Мать все-таки дотянулась до отцовского плеча и вцепилась, как будто они тонули, а у нее отсутствовал спасательный жилет.
– А ты, товарищ мама, не напомнишь, во сколько лет вышла замуж за товарища папу?
– Когда мы зарегистрировались, твоему отцу исполнилось двадцать три года. Я не против, когда девочки рано выходят, но не мальчики женятся. Это решительно разные вещи.
– Мы поженимся после армии. Яся будет меня ждать, это для меня важно. И для нее.
Отец молчал, по-прежнему тер нос, прикрывал рукой лицо, не давая разглядеть, весельем или недовольством кривился его рот.
– А почему бы не отложить и обручение тоже? Как раз появится время проверить на прочность ваши чувства.
– Так пока я буду проверять, ее другой может захапать, – выпалил Ким. Аргумент казался ему бесспорным, непонятно, почему переглянулись родители.
– Так она тебя не любит, что ли? – спросил отец.
– Почему? Любит… Говорит, что… Надеюсь, что любит.
– А вдруг ты ее разлюбишь за армию?
– Нет. Не будет такого. Товарищ папа ведь тебя не разлюбил.
– Не вся любовь одинаковая, сынок. – Тамила Ипполитовна притворно смягчилась и совершенно иезуитским тоном закруглила конец фразы: – Видишь, ты и сам не уверен в ее чувствах, а спешишь жениться. Брак без любви, знаешь ли, совсем не то, о чем мы с папой мечтали для своих детей. По-моему, о женитьбе решительно не идет речи, пока у вас все… все так скользко.
– Да не скользко. Все твердо!
– Ну тогда и подождать два года ничего не стоит.
– Так мы же и ждем. Мы просто… просто обручиться…
– Мила, это мужской разговор, – встрял Степан. – Если он слово дал, назад ходу нет. Давай хоть посмотрим на девчонку.
В дверь тихо вползла Влада, округлила глаза, встала рядом с братом. Ее молчаливая поддержка выразилась совсем безыскусно, по-детски. Тамила оказалась одна против троих. Ее глаза заблестели, она молча встала и направилась на кухню. Ей вслед из диванного нутра вывалился клочок огорченного привидения.
Новый год Ким с Ярославой встретили в компании Чумковых. Степан Гаврилович пожал девушке руку, принимая в свой круг, Тамила Ипполитовна приобняла, но без искренности, Владка похвалила платье, хоть на самом деле хотела сказать, что избранница старшего брата удивительная красавица, просто стеснялась, но все и так поняли. Лидия Павловна разговаривала вежливо и немножко холодно, Игнат не пришел, сказался больным. Глубокий грудной голос Руслановой бродил по командирским покоям: из гостиной с коричневым бархатом в спальню с цветастыми обоями, из длинного, рябившего зеленью коридора в тупичок перед уборной с крохотным столиком и банкеткой. Глава семейства смеялся, мол, это уголок для ожидавших очереди на облегчение. Влада превратила свою комнату в пещеру первобытного человека: плохо выделанные шкуры на стульях, старый лук на стене, потертый сундук в медной портупее, ранец времен Крымской войны. На полках выстроились солдатики, как будто защищали крепость потрепанных книжек.
– Это все мое. – Ким показал на лук и солдатиков. – Просто я в гостиной сплю, а вещи у Владки держу. – Он отдернул голубенькую занавеску и показал на балкон: там висела боксерская груша, подтекала фингалом прохудившейся кожи. Это хозяйство принадлежало не мужу, а мальчишке, ему не семью заводить, а в казаках-разбойниках верховодить.
– Разве ваша прислуга здесь не убирает? – удивилась Ярослава.
– Нет, я не разрешаю. Свои вещи я убираю только сам.
– А сестра?
– Что сестра?
– Почему не убирает твоя сестра?
– Убирает. Мы вместе убираем.
– А что делает ваша домработница?
– Чаи с матерью гоняет. – Ким беззаботно рассмеялся. – Мы же казарменный люд. Пойдем к столу, шамать охота. – Он потащил ее за шелковый локоток в сторону вкусных запахов.
Вечер прошел тепло и как-то по-старинному, Степан Гаврилович много шутил, все смеялись его анекдотам и выдуманным словечкам – неуклюжим, неотесанным, но удивительно точным. Влада мало ела и думала о чем-то далеком, Ким и Яся загадали одно желание на двоих.
На зимних каникулах полковник с супругой и дочерью отправились в Киев навестить сослуживца. Лидия тоже отпросилась, но прежде заготовила могучую стопку блинов под варенье, плюс оставалось недоеденное с новогоднего пиршества. В нише под кухонным подоконником стояла толстая, старательно оплетенная бутыль крымского вина, на балконе – студень и замороженные пельмени. Квартира осталась пустовать. Ким позвал Ясю кататься на лыжах, они провели очередной счастливый день, а на обратном пути завернули в полную соблазнов квартиру Чумковых.
Вечер обещал неспешный ужин на двоих, его накрыли не на кухне, а в гостиной. Вытащили салфетки, салатницы, фужеры, разложили приборы, как в ресторане, поставили в центр вазу с еловой веткой, на которой сидел задумчивый ангел и считал золоченые орешки. Стол получился праздничным. Ким подумал и зажег свечи, щелкнул выключателем, разрешая романтичному сумраку подобраться поближе к столу. Он наполнил бокалы, они выпили. Голос Марлен Дитрих куда-то звал. Ярослава улыбнулась. Она знала, что его родителей не будет, и догадывалась, что должно произойти.
Сначала они долго и самозабвенно целовались, потом он потихоньку стянул с нее теплую кофту, пробно расстегнул три верхние пуговички на хлопковой блузке, погладил колено, забираясь все выше и выше. Ее тело оказалось безнадежно совершенным, без крошечной ошибки, даже намека на нее. С такой только картины писать, а потом вешать в галерею на зависть всей женской половине человечества. Смуглая кожа пахла лесом и музыкой, нежные пальцы перебирали его волосы на затылке, ноги осторожно трогали темноту, боязливые груди сначала прятались за пуговичками, а потом, осмелев, ложились ровно в его ладонь – ни больше ни меньше. Конечно, он стал ее первым. Ну и что? Все равно они поженятся.
Остаток зимы Ким и Ярослава провальсировали под праздничного Штрауса или даже Мендельсона. Чумковы отказались от установленного веками сватовства под предлогом его старомодности. Славские полюбили Кима, называли не иначе как нашим женихом. Влада подарила будущей невестке тонкую серебряную цепочку из собственной шкатулочки. Сам Ким с зарплаты купил серебряное колечко и собрал друзей на пирушку по поводу помолвки.
В самой прекрасной в мире столице воцарилась новая весна. Серо-коричневые прохожие превратились в пестрых, бело-красных или сине-желтых, постройнели и сразу же повеселели, начали подпевать ветру косами и чубами. Зелень припрятала фасадные неудачи домов и хлюпавшие сыростью прямоугольники клумб. Весна выставила на тротуары лотки с лимонадом и мороженым, высадила на лавочки сторожевые посты из пенсионеров, нарядила Москву в душистые лепестки и несбыточные мечты.
Ким прошел военкоматовскую медкомиссию, надел форму и в мае отправился служить с толпой таких же бритых и веселых новобранцев. Он долго целовал заплаканные глаза, чудесно напоминавшие спелые финики, обещал вернуться отличником и сразу помчаться в ЗАГС. Ярослава