Господина он знал: это Славский, бабушкин сосед по коммуналке. Его семейство занимало перегороженную надвое гостиную – две комнаты окнами на двор. После революции там жили работницы какой-то газеты, им в нэп выдали по отдельному жилью, а на освободившееся место заселили семью чиновника от земледелия. Тот продержался три года и сбежал куда-то на Кубань поднимать колхозы, его место занял комиссар с большой родней, но кто-то посчитал, что северный климат им полезнее. В остальных комнатах тоже постоянно менялась жизнь, светлели и темнели обои, френчи вытесняли из шкафов платья и наоборот. В тридцать третьем в прежней гостиной репетировала настоящая певица с интеллигентной матушкой и двумя тетушками, но продержалась недолго: уехала на гастроли и не вернулась оттуда, вроде нового мужа нашла взамен прежнего, московского. По времени еще кого-то заселяли-выселяли, последними въехали Славские, но Ким видел только главу семейства и не подозревал о наличии в квартире умопомрачительных ног.
Он все-таки помог с пожитками и вызнал, что это вещи сестры господина Славского, а хозяйка ног и пацан – его дети, которые ездили на лето с теткой в экспедицию. И еще что комнаты выделены для двух семей, но фактически Славские бытовали одни, так как отцовская сестра и ее муж выбрали романтическую профессию геологов и вечно отсутствовали по месту прописки.
– А вы откуда здесь? – спросила длинноногая нимфа, когда узлы перекочевали в дом, а грузовичок уехал.
Он все подробно про себя рассказал, немного приукрасив. Дело в том, что умопомрачительными были не только ноги, но и плечики, по-балетному вытянутая шея, жемчужины позвонков в вырезе сарафана, родинка пониже правого уха и само ушко с сережкой-бабочкой – удивительной формы печеньице, взял бы и надкусил. Глаза сияли спелыми сладкими финиками – теплые, тягучие, многообещающие. Крупный рельефный рот улыбался, чуть длинноватый нос не портил лица, а добавлял ему утонченности. А перед подъездом кто-то заботливый посадил мяту, она издавала тоненький аромат ни к чему не обязывавшего счастья.
– Ярослава – это Слава?
– Нет. Яся. Потому что у нас дома все Славы. Папа – Мстислав, брат – Святослав, а фамилия наша – Славские.
– Я так и подумал. Когда вы переехали? И откуда?
– Из Новосибирска. Папу перевели по работе. Уже третий год.
– И кто у нас папа? – Он знал ответ, спросил просто так, чтобы не молчать и не выглядеть дурачком.
– Инженер. Тс-с… У него важная работа…
– О как!
– На самом деле я пошутила, фамилия у нас Бесславные.
– Да какая разница! – Ким махнул рукой и наконец отважился «тыкнуть»: – Ты учишься или работаешь?
– Поступаю. Вернее, уже поступила. В мед.
– А я провалил! – Он махнул рукой и состроил свою фирменную гримаску забавного неудачника.
С того дня Аполлинарии Модестовне не требовалось гулять в сквере на Якиманке или сидеть на лавочке перед Третьяковкой. Внук стал проводить у нее еще больше времени, но сомнительные барышни больше не мелькали розовыми коленками. Он даже не спешил после смены на свои цирковые экзерсисы, приходил не в дурацких клетчатых штанах, а в двойке хорошего сукна, в накрахмаленной рубашке и с ровненькими стрелками на брюках. К провокационным разговорам он больше не стремился, зато стал много читать. Придет, уляжется на дедовский диван, раскроет томик Чехова или Мопассана и ждет, пока в коридоре не пропоет сопрано:
– Мам, пап, я пришла.
Это Яся пела не для родни, она тоже знала, кто читал Чехова после смены.
Сосед Валерка раскусил их в самом начале, а Ясина мама Людмила Савельевна без вопросов ставила на стол лишнюю чайную пару. Аполлинария Модестовна тоже лицемерно одобрила его выбор:
– Ну что ж, умная и красивая девочка, батюшка в важных научных чинах, культурные люди.
В глубине души она по-прежнему считала, что в семнадцать слишком рано выбирать спутницу на всю жизнь, но такое в этих стенах уже проходили и вторично наступать на грабли никто не собирался. Ругать его есть кому – заботливой мамаше и стоеросовому папаше, а бабушке надлежит проявлять сердечность и радоваться. Так что если ее любимчик хочет именно такого счастья, то пусть им станет Ярослава.
Их роман поспел вместе с поздней антоновкой, заалел нежным румянцем, накрыл, как у Бунина, запахом меда и осенней свежести. Они беззастенчиво требушили золотой прах в Сокольниках, ели одно эскимо на двоих, запрыгивали на подножки трамваев, бросали камешки в терпеливую реку. Яся умела великолепно слушать, вовремя переспрашивая и кивая. Ким не стыдился вспоминать для нее, как кочевал по гарнизонам вслед за отцом, как жил в интернатах и каждую ночь ждал, что ему, как новенькому, устроят темную, как влюбился в одноклассницу Зулейху и таскал за ней портфель. После ноябрьских праздников он признался сначала себе, а потом и ей, что влюблен. Ярослава ничего не ответила, только потеплела сладкими финиковыми глазами и опустила точеный подбородок в шерстяное гнездо шарфа. Он знал, что им досталось одно чудо на двоих, видел, как ждала его по вечерам отдернутая шторка на окне Славских, как плясали ее длиннющие ресницы, как задерживалась в его руке ее гладкая ладошка со шрамом поперек линии судьбы.
Зима подкралась белым персидским котом, распушила хвост по улицам, пощекотала усами крыши, накрыла мягкой лапой прибрежный скверик и стала играть с детишками в снежки. Мосты над замерзшей водой съежились, стали будто ниже и короче, а шаги проходящих по ним – быстрее. Иней по утрам припудривал город, чтобы к полудню облететь, и кто-то самый нетерпеливый уже вытащил из чулана коробку с елочными игрушками.
Ловкий и успешный во всем спортивном Ким пригласил свою нимфу на каток и опростоволосился: он последний раз стоял на льду в Оренбурге, разучился, раз за разом падал. Она смеялась, солнце светило, ушибленное колено ныло, из термоска пахло мятным счастьем. Но в следующие выходные он снова упорно тащил ее в Нескучный или на Патриаршие.
После учебы Ярослава занималась хозяйством: стряпала, стояла в очередях, проводила легкомысленные или агрессивные уборки, шила или просто лежала на горбатом диване с книжкой.
– Мы ненадолго здесь, папе обещали отдельную квартиру, – хвасталась она, подметая пол.
Ким терпеливо скатывал половики, собирался вынести их во двор, как следует потрясти и зарядить свежевыпавшим снегом.
– Конечно, дадут. Только на окраине.
– Ну и что? Зато будем жить отдельно. Хоть бы две комнаты дали, а лучше три. Своя кухня, уборная! Я бы на балконе цветов насадила, покрывало сшила бы лоскутное, красивое. Я собираю кусочки еще с пятого класса, все хочу набрать на большое покрывало, настоящее.
Он представил себе большую кровать под лоскутным покрывалом, Ясю, лежащую поверх разноцветных квадратиков с огурцами, кружочками, полосками вперемежку с просто коричневыми, синими, оранжевыми. Дыхание сперло. Она наклонилась, чтобы вымести сор из-под стола, подол ситцевого халата пополз вверх, оголяя бесконечно длинные, воистину умопомрачительные ноги.
Время шло, любовь не утихомиривалась, наоборот, крепла. Значит, это оно самое. Ким решил сговориться сейчас, а свадьбу сыграть после армии, чтобы Ярослава его ждала. Она, как всегда, внимательно выслушала и коротко кивнула.
– Что молчишь? Ты согласна? – насторожился Ким.
– Да, – просто и без кокетства ответила она.
– А не жалко, что твои получат отдельную квартиру, а тебе там уже не придется цветочки разводить?
– Глупый, разве у меня не будет своего садика?
– Ну, знаешь, жизнь не эскимо. Придется покантоваться.
– Ладно.
Все незатейливо и ясно, как прозрачный бульон Лидии Павловны, как чисто вымытое окно, как безоблачный день. Она вся такая – без глупых потуг на демоничность, без непрочно прикрепленных масок. Настоящая. С ней легко, как скатиться на лыжах с безопасного холма, весело, как читать вслух приключенческую повесть про мушкетеров или пиратов, тепло, как у потрескивающего камина. Она вся как музыка или звездный акробатический пируэт, не живет, а танцует на своих бесподобных ногах. Такой клад попадается лишь единожды за всю жизнь, и упустить его – самая страшная кара для любого, кто носит штаны.
Объявить о помолвке в семнадцать лет – лучший повод превратить рядовой декабрьский понедельник в скандальный. Новая люстра висела над круглым столом электрической луной, за окном метель перебирала басы и тенора автомобильных клаксонов, заставляя пипикать не только бесшабашным прохожим, но и бродячим кошкам. Лидия сняла диванный чехол, вычистила его перед Новым годом и вывесила на балкон сушиться, теперь сидеть приходилось на отжившей обивке цвета подпорченного