Николай оказался прав: буквально через неделю хозяина носков прихватили на личном досмотре с несколькими мобильными телефонами и зарядками к ним. Контракт об аренде помещения расторгли, а работников разогнали. Кто похитрее, успел устроиться на теплую швейку, кто работящий, но без блата — в слесарный цех, а остальных — по баракам.
В последних числах августа ночью в медсанчасть доставили на носилках суицидника. Фамилия его была Якубович, а погоняло — Царь. Его нашли за баней в петле. И то ли веревка была гнилой, то ли узел был смастерен неверно, но он сорвался, не успев откинуться. Принесли его в бессознательном состоянии, и пришел он в себя только утром. Выяснилось, что это наркоман со стажем, в колонии продолжил баловаться гашишем, а так как денег не было, то брал наркоту в долг у барыги. Когда пришел срок расплачиваться, чтобы не быть объявленным фуфлыжником, решил свести счеты с жизнью. Так как его попытка обернулась полным фиаско, то перед оперчастью встал неотложный вопрос о его дальнейшей судьбе. Сразу после утренней проверки заявился оперативник, который попытался разузнать у Царя причину его поступка и склонить к переводу в блок штрафного изолятора — безопасное место до конца срока — или на семерку, чтобы подлечиться от наркозависимости. Якубович разговаривать с опером напрочь отказался.
— Вот что мне с ним делать? — сетовал капитан. — Его же на нож поставят, как только он из больнички выйдет! Или, в лучшем для него случае, в обиженку загонят. Тогда он уже точно вздернется.
— Давайте я с ним попробую поговорить? — предложил свои услуги Гриша.
— А ты тот самый фээсбэшник-мошенник? — с прищуром спросил опер, обдумывая предложение Тополева.
— Куда его лучше склонять, на БМ или на семерку? — переспросил Григорий.
— Конечно, лучше на семерку! — встрепенулся оперативник. — С глаз долой! Пусть у них там голова болит по его поводу.
— Что от него требуется в случае согласия?
— Пусть заяву напишет о переводе. — Опер залез в кожаный планшет и достал несколько листов бумаги и ручку. — Вот тебе образец заявления и чистые листы. Постарайся, а?
Гриша зашел в палату и сел рядом с Якубовичем на стул. Тот приподнялся на кровати и улыбнулся вошедшему. Еще до прихода сотрудника администрации они успели пообщаться, и Царь, малообразованный человек средних лет, сильно зауважал умного и начитанного Григория. Поэтому любой информации из его уст он доверял полностью и безоговорочно.
— Иван, — начал Тополев, обращаясь к Якубовичу, — я сейчас прошу тебя об одном: быть со мной предельно честным. А я в свою очередь обещаю тебе свою помощь и открытость. Согласен?
— Да, — как завороженный, ответил он.
— Сколько ты остался должен барыге? — начал издалека Гриша.
— Пятьдесят тысяч, — не задумываясь, ответил Царь.
— Это за наркотики или еще за что?
— Нет, за гашиш! Я не игровой.
— А как тебе вдруг в долг согласились продать-то? Ты вроде не мошенник или взяточник, у которого могут быть бабки.
— Сначала дали дури в долг на тысячу. Это всем так дают. Потом барыга уговорил и увеличил лимит до пятерки. Потом увидели, как мне дачка[24] богатая от мамки пришла, и сделали лимит в десятку, который я быстро употребил. А потом дали телефон и сказали, матери позвонить и попросить, чтобы полтинник перевела им на киви-кошелек. Мама согласилась и обещала через неделю прислать. Мне под ее обещание еще дали дури и даже герыч по вене пустили. А через неделю мама сказала, что ей кредит в банке не одобрили и все родственники отказали дать в долг. Вот тогда я и решился повеситься.
— Грустно это все, Ваня! Очень грустно! — подвел итог сказанному Тополев. — Я так понимаю, денег, чтобы отдать блатным, у тебя нет и не предвидится?
— Я поищу. Мне нужна связь. Я позвоню корешам на свободе, девушке своей бывшей… — заныл Якубович.
— Брось! — твердым и безжалостным голосом прервал его Гриша. — Кого ты обманываешь? Себя? Ты думаешь, что твои друзья-наркоманы скинутся тебе и соберут полтинник? Да у них самих на дозу нет! А твоя, как ты говоришь, бывшая девушка захочет тебе помогать? Да она перекрестилась, когда от тебя ушла! А еще больше — когда тебя посадили. Никто тебе не поможет! Только я. А потом мы с тобой давали друг-другу слово говорить только правду. Согласен со мной?
— Согласен, — недолго подумав, грустно ответил Иван.
— Так раз согласен, то теперь слушай меня! У тебя есть два варианта развития событий. Первый: ты выходишь из медсанчасти в лагерь, и тебя объявляют фуфлогоном, ставят раком и трахают по очереди во все дырки, а затем загоняют в обиженку, и ты будешь мыть сортиры и по первому зову бежать отсасывать любому, кто этого захочет. — Якубович с отвращением скривился и опустил вниз глаза. — Более того, — продолжил нагнетать Гриша, — они будут продолжать названивать твоей маме с угрозами, присылать твои фотографии в унизительных ракурсах и позах, и она найдет деньги и отдаст им, чтобы только не мучали ее ребенка. Но, как ты сам понимаешь, сумма будет уже в два, а то и в три раза больше, чем сейчас. Либо мать не выдержит твоего позора и умрет от инфаркта.
— Нет! — почти выкрикнул Якубович. — Не надо!
— Конечно, не надо. Можно укрыться на БМ и все два с половиной года, что тебе осталось сидеть, гнить там в камере, постоянно находиться в страхе, что тебя выпустят на зону. Но это не твой случай. Тогда второй вариант. Я бы назвал его вариантом для настоящего мужчины. Ты сейчас при мне пишешь заявление на имя начальника колонии с просьбой направить тебя для прохождения лечения от наркотической зависимости в ЛИУ № 7. Недельку полежишь тут под охраной, а там — на этап и на новую зону, где ты не обманщик и не суицидник. А там, глядишь, и условно-досрочное заработаешь — и к маме домой.
Через пару минут Якубович под диктовку Гриши уже писал заявление. Опер, не веря в свое счастье, стоял за спиной у подопечного и следил за правильностью составления документа.
— Ну, спасибо тебе! — улыбаясь, жал Грише руку опер. — Я краем уха слышал, как ты его вербовал. Профессионально! А главное, что именно так бы оно бы и случилось, как ты ему рассказал. Слушай, а ты случайно не второход? — с подозрением спросил опер, пристально глядя в глаза Григорию.
— Не волнуйтесь, я первоход. И я не фээсбэшник. Просто на Бутырке в одной камере с блатными сидел — вот и нахватался по верхам.
Оперативник недоверчиво посмотрел на Тополева и удалился.
Якубовича через десять