– Ты Аманду видел только в рабочей одежде, как она это называет, – сказал Игер-Райт. – Признаю, в таком облачении она выглядит очень юной.
– Она выглядит лет на десять, – холодно констатировал Гаффи. – Сколько ей? Четырнадцать? Но спору нет, они славные люди. Жаль, что в пятидесятые вкралась незаконнорожденность.
Трое молодых людей направлялись в гости. Днем они получили записку из белого дома напротив церкви – доктор Эдмунд Гэлли, представившийся «одиноким старым ученым, лишенным возможности наслаждаться современной просвещенной беседой», приглашал «посетителей нашего маленького заповедника» пропустить с ним по стаканчику портвейна после ужина.
Записка лежала у Кэмпиона в кармане, и он ее вынул, чтобы перечитать. Это был любопытный документ, написанный таким ужасным почерком, что только Аманда смогла расшифровать. Бумага пожелтела от времени, но она была не из дешевых; адресом же значился «Дом пастора».
Эту странность тотчас объяснила Аманда. В деревне Понтисбрайт не было приходского священника. По воскресеньям из Свитхартинга приезжал на велосипеде викарий для службы в маленькой нормандской церкви.
Гаффи взглянул на бумагу в руке Кэмпиона.
– Чудной старик, да? – сказал он. – Хотя утром вполне сносно зашил мне руку. Между прочим, похож на гнома.
– Вы заметили, – сказал Игер-Райт, – что на мельнице наше решение посетить доктора было воспринято без энтузиазма?
– Я заметил, – обернулся к нему Гаффи. – Кэмпион, зачем мы туда идем?
– Скажем так: в образовательных целях, – ответил Кэмпион. – Ничто не дает молодому джентльмену такого глубокого знания жизни и таких достойных манер, как вежливые беседы с пожилыми людьми. В моем учебнике этикета это написано на первой странице.
– Кстати, я вспомнил, – сказал Гаффи, не отреагировав на услышанное. – У этого старого доктора занятная биография. Он унаследовал дом, мебель, библиотеку, все прочее от двоюродного дедушки, священника. Когда дом пастора вконец обветшал, тот построил себе другой, белый. Старик дожил до девяноста пяти и умер, оставив имущество и небольшой доход Эдмунду Гэлли, который тогда был бедным студентом-медиком, с условием, что наследник поселится в доме. Гэлли согласился и стал сельским врачом. Это было лет сорок назад. Другого доктора в деревне, да и в радиусе десяти миль, не было, поэтому для него все сложилось удачно.
Мистер Кэмпион пребывал в задумчивости.
– Если двоюродному дедушке было девяносто с хвостиком, то наш приятель, гостеприимный доктор, чей портвейн, наверное, унаследован вместе с домом, живет здесь лет сорок. Приблизительная дата получения дедушкой должности пастора Понтисбрайта – примерно тысяча восемьсот двадцатый. В этом случае он мог быть тем глупым священником, который плясал под дудку злодейки-графини Жозефины.
– Не понимаю, о чем ты, – сказал Гаффи чинно. – А сам-то понял?
– В общих чертах, – рассудительно ответил мистер Кэмпион. – Ну, поскольку мы почти добрались, пройдем через сад по дорожке с таким видом, будто умеем вести просвещенную беседу, и пусть самый храбрый из нас позвонит в звонок.
Белый дом, который выглядел таким современным в сравнении с другими понтисбрайтскими коттеджами, крытыми соломой, при ближайшем рассмотрении оказался вполне старомодным. Ухоженный и живописный сад, на клумбах растут травы, наполняя вечерний воздух пряными ароматами. Ступени крыльца позеленели от времени.
Гости поднялись по ним и обнаружили, что дверь в прихожую открыта. Из сумрака выплыл человеческий силуэт – радостно что-то бормоча, доктор Эдмунд Гэлли шел встречать.
С самого начала он показался эксцентричным, по крайней мере что касается костюма – при обычных серых фланелевых брюках смокинг, вероятно впервые надетый еще в те дни, когда мужчины ютились в тесных кроманьонских пещерах и принаряжались для отправления тайных ритуалов, включавших в себя передачу трубки мира по кругу и требовавших от участников терпеливости и невозмутимости.
С этим великолепием вполне гармонировала физиономия доктора – круглая и улыбающаяся, хотя и малость сморщенная. Лицо состарившегося ребенка.
Он приветствовал Гаффи как друга:
– Мальчик мой, до чего же хорошо, что ты сжалился над стариком! Как рука? Надеюсь, заживает. В наших местах надо быть поосторожнее.
Гаффи представил спутников, и, когда церемония знакомства завершилась, они проследовали за хозяином через темную прихожую налево, в комнату, чьи высокие окна выходили в сад с буйным многоцветьем.
Казалось, весь дом пропах ароматами трав. Запахи был крепки, но не сказать что неприятны. И у гостей сразу сложилось впечатление, будто покой этой комнаты не нарушался много лет даже шваброй уборщицы.
Для такого малорослого и субтильного владельца комната выглядела непомерно обширной. Даже при наличии окон в ней было темно, а почти все предметы мебели имели странную черту сходства, то бишь изогнутые формы. Гаффи заключил, что понтисбрайтский пастор обладал вкусом и значительными средствами для человека его профессии.
Одну стену практически целиком закрывало грандиозное бюро, оно все изгибалось и изгибалось волнами, демонстрируя свою баро'чную монструозность, если слово «монструозность» вообще применимо к барокко. Даже стулья были изготовлены в том же гротескном стиле; они порождали иллюзию, будто вы их видите в кривом зеркале.
Маленький доктор заметил на лице Игер-Райта растерянность и весело фыркнул:
– Гадаете, юноша, что будет, если в этой комнате хорошенько напиться? Когда я впервые сюда попал, мне было примерно столько же лет, сколько и вам, и поначалу чудилось, будто я пьян в стельку. Но потом привык к этой комнате. Когда мне нехорошо, я иду посмотреть на операционный стол, и, если вижу, что у него такие же кривые ножки, как у этого шкафа, я понимаю, что пора трезветь.
Похоже, все его внимание было отдано Игер-Райту, и причина такого интереса вскоре выяснилась.
– В деревне говорят, вы пишете книгу? – спросил он, предложив гостям расположиться в креслах возле окна.
У него был необычный голос, напоминающий птичий. Это сходство усиливала манера говорить короткими отрывистыми фразами и склонять голову набок, задавая вопрос.
– Вас не должно удивлять мое любопытство, – объяснил он Игер-Райту, глядевшему на него с недоумением. – Приезжие здесь появляются редко. Нынче утром, делая обход, я наслушался пересудов о вашем визите. А писатель, работающий над книгой, для нас и вовсе диковинка. Горжусь знакомством с вами, сэр!
Игер-Райт бросил дикий взгляд на Кэмпиона и улыбнулся хозяину с подобающей благодарностью.
Грузный Гаффи, устроившись в нелепом кресле, мрачно смотрел перед собой. Он был убежден, что вечер пропал зря.
– По бокальчику портвейна? – предложил доктор. – Полагаю, могу его смело рекомендовать. Он из погреба моего дядюшки. Сам я не любитель портвейна, но этот мне нравится. Погреб был набит им, когда я сюда приехал.
Он отворил дверцу шкафчика, спрятанного под декоративными панелями, и извлек декантер и бокалы такой изумительной красоты и цвета, что их можно было с легкостью принять за музейные. Густо-красное вино выглядело многообещающе,