Америка выходит на мировую арену. Воспоминания президента - Теодор Рузвельт. Страница 4


О книге
все усилия, чтобы определить его обхват с помощью складной карманной линейки, что было непростым делом. Я тщательно записал совершенно бесполезные измерения и сразу же начал писать собственную естественную историю, взяв за точку опоры этого мертвого морского котика. Эта и последующие естественные истории были записаны в чистых тетрадях примитивно и ненаучно.

У меня были смутные стремления так или иначе завладеть котиком, но дальше мечты они так и не пошли. Однако, я заполучил его череп, и мы с двумя кузенами быстро основали амбициозный «Музей естественной истории Рузвельтов». Сначала коллекции хранились в моей комнате, пока бунт со стороны горничной не получил одобрения высших органов домашнего хозяйства, и коллекция была перемещена в книжный шкаф в задней прихожей наверху. Это была коллекция диковинок обычного маленького мальчика, совершенно неуместная и совершенно бесполезная, кроме как с точки зрения самого мальчика. Мои отец и мать горячо поощряли меня в этом, как они всегда делали во всем, что могло доставить мне полезное удовольствие или помочь развиваться.

Приключения котика и романы Майн Рида вместе усилили мой инстинктивный интерес к естественной истории. Я был слишком молод, чтобы понять многое из Майн Рида, за исключением приключенческой части и части естественной истории – они увлекли меня. Но, конечно, мое чтение не ограничивалось только естественной историей. Родители предприняли очень мало усилий, чтобы заставить меня читать – у них хватило здравого смысла не пытаться заставить меня читать то, что мне не нравилось, если только это не требовалось по учебе. Они предлагали книги, которые, по их мнению, мне следует прочесть, но, если они мне не нравились, мне давали что-нибудь другое. Были определенные книги, на которые было наложено табу. Например, мне не разрешали читать дешевые романы. Я добрался до нескольких таких романов тайком, но вряд ли удовольствие компенсировало чувство вины.

* * *

Я полагаю, что у каждого есть свои недостатки, и у меня были книги, которые мне должны были понравиться, но не понравились. Например, мне никогда не нравилась первая часть «Робинзона Крузо» (и хотя это, несомненно, лучшая часть, она мне и сейчас не нравится); в то время как вторая часть о приключениях Робинзона Крузо с волками в Пиренеях и на Дальнем Востоке меня просто очаровала.

Что мне понравилось в первой части, так это приключения Крузо до того, как он наконец добрался до своего острова, битва с Салли Ровером и намек на странных зверей, которые ночью совершают невероятные купания в океане. Мне не понравилась «Швейцарская семья Робинзонов» из-за совершенно невероятной коллекции животных, встреченных этой достойной семьей, когда они шли вглубь острова от места крушения.

Даже в поэзии меня больше всего привлекали приключения. В довольно раннем возрасте я начал читать некоторые сборники стихов, в частности поэму Лонгфелло «Сага о короле Олафе», которая поглотила меня. Это познакомило меня со скандинавской литературой, и я никогда не терял к ней интереса и привязанности.

Теодор Рузвельт в детстве.

Теодор Рузвельт родился 27 октября 1858 года в Нью-Йорке. Он был болезненным ребенком: с ранних лет у него обнаружилась сильная близорукость, кроме этого, он страдал от астмы и был физически слаб. Однако его отец Теодор Рузвельт-старший прикладывал массу усилий, чтобы сын вырос сильным и мужественным. Дом оборудовали гимнастическими снарядами для ежедневных тренировок, а когда мальчик подрос, то стал еще заниматься боксом. Помимо этого, Теодора увлек пеший туризм, он преодолевал огромные расстояния, причем, при любой погоде.

Среди моих первых книг был том безнадежно ненаучного Майн Рида о млекопитающих, иллюстрированный картинками, не более художественными, чем картинки из типичной школьной географии, но не менее захватывающими. Когда мой отец обнаружил, насколько глубоко я заинтересовался этим не очень точным томом, он дал мне небольшую книгу Дж. Г. Вуда, английского автора популярных книг по естественной истории, а затем большую его книгу под названием «Дома без рук». Я внимательно изучал их, а в будущем они дошли и до моих детей.

С «Домом без рук», кстати, связан мой педагогический провал. В соответствии с тем, что я считал своего рода современной теорией о том, как сделать образование интересным и не превращать его в задачу, я попытался научить моего старшего сына одной или двум его буквам с титульного листа. Поскольку буква «эйч» появлялась в английском названии чаще всего, я выбрал ее для начала, стремясь заинтересовать маленького мальчика, не дать ему понять, что он усваивает урок, и убедить его, что он просто хорошо проводил время. Я не знаю, была ли это теория или мой метод ее применения ошибочным, но я, безусловно, полностью искоренил в его мозгу любую способность запоминать букву «эйч»; и еще долго после того, как он выучил все остальные буквы алфавита старомодным способом, он доказал, что ни при каких обстоятельствах не может вспомнить эту злосчастную «эйч».

Сам того не подозревая, я, будучи мальчиком, находился в безнадежно невыгодном положении при изучении природы. Я был очень близорук, так что единственное, что я мог изучать, это то, обо что я спотыкался. Когда мне было лет тринадцать, мне разрешили брать уроки таксидермии у мистера Белла, высокого, чисто выбритого, седовласого пожилого джентльмена, прямого, как индеец. У него был маленький заплесневелый магазинчик, чем-то напоминающий магазинчик мистера Венуса в «Нашем общем друге», в котором он проделал очень ценную работу для науки.

Это «профессиональное обучение», как, я полагаю, назвали бы его современные педагоги, подстегнуло и направило мой интерес к сбору образцов для выращивания и сохранения. Этим летом я получил свое первое ружье, и я был озадачен, обнаружив, что мои товарищи, в отличие от меня, казалось, видели во что нужно стрелять. Однажды они прочитали вслух объявление, написанное огромными буквами на отдаленном рекламном щите, и тогда я понял, что что-то не так, потому что я не только не мог прочитать вывеску, но даже не мог разглядеть буквы. Я рассказал об этом своему отцу, и вскоре после этого получил свои первые очки, которые буквально открыли для меня совершенно новый мир. Я понятия не имел, насколько прекрасен мир, пока не получил эти очки.

Я был неуклюж, и, хотя большая часть моей неуклюжести и неловкости, несомненно, была обусловлена общими особенностями, в значительной степени это было связано с моей близорукостью и тем, что я даже не понимал, что можно видеть лучше. Воспоминание об этом опыте вызывает у меня глубокое сочувствие к тем, кто пытается в наших государственных школах и в других местах

Перейти на страницу: