Мгновение.
Швейцарцы услужливо распахнули створки.
Внутри — кардиналы. Не конклав, но вполне представительно. Все, кого удалось стянуть за столь непродолжительное время. И у всех мрачные лица… и сложные… пожалуй даже очень сложные…
Николай прошел на свое место.
Сел.
И молча уставился на них не в силах открыть это собрание. Он просто не хотел услышать ничего, что тут произнесут. Однако Хуан де Торквемада явно имел большую волю.
Поэтому он встал.
Прокашлялся, привлекая внимание, и начал говорить:
— Мы собрались для того, чтобы обсудить события, связанные с Константином… нополем.
— Да ладно вам, — махнул рукой Гийом д’Эстьютвиль, — сказали бы проще «катастрофы в проливе».
— Это не катастрофа, — серьезно возразил де Торквемада. — Это чудо!
— Тоже мне, чудо… — буркнул кто-то из кардиналов, видно пьяный. На него так все зыркнули, а ему все нипочем… — А что такого?
— А вы не понимаете? — устало поинтересовался Николай V.
— Ну… какой-то еретик победил иноверцев на краю мира. Нам-то какое до всего этого дела?
— Начнем с того, что Константин не был осужден как еретик ни нами, ни Константинопольским патриархатом, — возразил де Торквемада.
— И что это меняет?
— Все. — на удивление жестко процедил юрист-формалист, каковым являлся Хуан.
— Ну так давайте объявим его еретиком, — пожал плечами этот кардинал. — Делов-то. Гуса-то на костре сожгли. А тут… пускай оправдывается.
— А может так и поступить? — оживился Ален де Куэтиви.
— Боюсь, что это невозможно, — отрезал де Торквемада.
— И бессмысленно, — добавил Людовико Меццарота. — Не хочу умалять вашего понимания ситуации, но было бы недурно перед этим выспаться и не употреблять вина. Чтобы не смущать нам тут все умы.
— У меня зуб болит! Это лекарство!
— И что ваш зуб, залитый вином, нам советует? — с еще большим раздражение произнес Людовико. — Объявить еретиком человека, который совершил за последние несколько месяцев четыре невозможных с военной точки зрения поступка?
— Ой, да что он совершил! — махнул этот пьяный кардинал.
— А вы вообще понимаете, о ком бы беседуем? — поинтересовался Виссарион Никейский.
— Ну этот… как его… граф или герцог откуда-то с окраины державы османов. Да?
— Как интересно, — прошипел Гийом д’Эстьютвиль. — И много у нас тут еще столь же глубоких знатоков вопроса? Или всем было чем заняться?
В ответ прозвучала тишина.
Никто, даже если чего и не знал, то говорить об этом не стал. Но обмануть опытных кардиналов это не смогло. Поэтому Виссарион Никейский начал:
— Первый подвиг Константина — разгром османского флота. Он вышел тремя нефами и разгромил десять полновесных галер и около сотни малых судов. В чистую.
— Используя греческий огонь! Эко диво! — возразил все тот же недовольный кардинал, явно демонстрируя, что отлично осведомлен, просто юродствует.
— А вы его сами давно использовали? Молчите? Как уместно. Кроме того, Константин применял не только греческий огонь, но и артиллерию. Так или иначе даже его три нефа представляют угрозу для всех флотов. Всех, понимаете? В сущности, они низвели до полной утраты боевой ценности все существующие флоты.
— Это преувеличение!
— Так говорят опытные моряки, которые видели этот бой! А кто им возражает? Вы?
— Я. Этого мало?
— Мало. Ничтожно мало. Ибо вы ничего не соображаете в морском деле! Если моряки сказали — беда, значит беда.
— Моряки всех язычники и богохульники. Они до русалок видят, то морского бога, то еще кого. Как мы можем верить их словам? — не унимался этот кардинал.
— Мы — можем. А вам я рекомендую после приема лекарства спать. Хотя бы часов восемь. Для просветления ума. Мы все, я уверен, помолимся за ума прибавление болящего брата нашего.
— Фу как грубо!
— А ваши вздорные выкрики не грубо? — спросил Николай V. — Я свидетельствую — проверили сии сведения предельно. Будете заявлять, что все мои люди ошиблись?
Кардинал промолчал.
Виссарион Никейский же продолжил:
— Второй подвиг Константина — уничтожение янычар.
— В засаде!
— Да хоть борделе! — рявкнул Папа. — Если вам так неймется нести чушь, и вы не с состояние сдерживать свой пьяный бред, укусите себя за рукав или просто засуньте себе в рот кляп.
— Я возражаю! — не унимался кардинал. — Я не пьян.
— Тогда зачем вы им прикидываетесь? — поинтересовался Людовико Меццарота.
— Итак. Уничтожение янычар. Насколько нам известно, Константин узнал о попытке османов подкупить патриарха и переманить на свою сторону. Он порекомендовал ему согласиться и затеять игру с ними, как тайного союзника. Когда же осаждающие уже были близки к отчаянию, ввиду отсутствия успехов, император имитировал помощь этого тайного союзника, взорвал свою стену и заманил целую толпу османов в ловушку, где расстрелял из арбалетов и пращей свыше семи тысяч человек буквально за три минуты. Именно там погибли почти все янычары.
— Праща, — покачал головой тот скандальный кардинал. — Как примитивно!
— Давид убил Голиафа пращей. — пожал плечами Николай V. — Я полагаю, что этот шаг был вполне осознанный. Символично.
— Да он просто нищий!
— Боже… — закатил глаза Папа.
— Когда же вы прекратите нести чушь… — покачал головой Виссарион Никейский.
— Какая чушь? Праща же оружие нищих!
— Римские легионы ее очень широко употребляли в древности. Вы считаете их нищими? — поинтересовался Хуан де Торквемада.
Скандалист не ответил.
— Третий подвиг Константина, — продолжил Виссарион. — Он во главе трех тысячного войска вышел за стены и разгромил османов в поле. Убив султана в бою. При это агарян было много, очень много. От тридцати до пятидесяти тысяч. Здесь оценки разнятся. Но так или иначе, император повторил подвиг, совершенный Александром Македонским при Иссе.
Пауза.
Папа внимательно уставился на скандалиста.
— Что? Неужели ничего не скажите?
— Так вы опять мне рот станете закрывать. Я обиделся.
— Хорошо. Я бы даже сказал — очень хорошо. Обиженным вы в пьяном виде выглядите благостно молчаливым.
— Я не пьяный!
— Нам-то не рассказывай! — рявкнул раздраженный Ален де Куэтиви.
Немного помолчали.
Скандалист надулся и молчал, поэтому Виссарион Никейский продолжил:
— Четвертый подвиг Константина — взятие Эдирне. Все теми же тремя тысячами. Он бегом добрался до их столицы и с наскока ее взял.
— Повезло. —