– Ходить не могу. Могу лежать. Приезжай – полежим.
– Полежать зовёшь? Ничего себе! – Она была в восторге. – Я думала – всё. Из сердца вон. Скажи, а тебе никогда не казалось, что ты родился не в своём теле?
– Чем ближе тридцать, тем чаще кажется. Недавно купил пять литров пива и пока нёс – потянул руку. Это тело явно слабее меня. Приедешь?
– Я не могу. Ты приезжай.
– Это я не могу. Это ты приезжай.
Уже за полночь позвонил братик Сева, и я долго не мог понять, чего ему на самом деле надо.
– Вы меня достали сегодня! Телефон третий раз заряжаю, что такое, Сева?
– Просто, – сразу обиделся он.
– К тебе, наверное, Маша приезжала?
– Нет. Я к ней. Позвонила, говорит: родители свалили. Попросила вареньем домашним угостить. Я ей банку отвёз. Там были её друзья. Познакомился.
– Так-так. Ужас какой. А ещё чем-нибудь угощал?
– Роллы заказывал. А они мне пиво.
Севу – пивом! Он от крепкого чая чах. Я выполз из постели и пошёл на кухню.
– Как посидели?
– Меня стошнило два раза.
– Ну зачем ты поехал? Зачем?
– Да чтобы вы все не гундели! – вдруг рявкнул Сева и сбросил звонок.
В пять утра меня звонком разбудила Женя:
– Знаешь уже?
– Ещё не всё, – пробурчал я, – но скоро узнаю и буду повелевать народами.
– Ты дома? Там похож… Кажется, твой…
– Дома. Что такое? Пожар? Война? Революция?
– Пришлю сейчас видео, – сказала сдавленно Женя. – Посмотри.
На экране моего телефона появилась панелька в серых красках осеннего рассвета. Подъезд с рекламным стендом. Скамейка с фиолетовым пакетом. Клумба с жёлтой травой и увядшими цветами. Переполненное мусорное ведро. Черный асфальт и на нём в озерце крови братик Сева. Или кто-то очень на него похожий. Одежда его, а разломанное лицо замазано.
В комментариях к видео писали, что раз парень молодой, то, скорее всего, из-за любви. Эксперты постарше уверяли, что из-за наркотиков.
На первый звонок никто не ответил. Я, кажется, ходил по потолку от волнения.
– Алло, лейтенант О Смерти Сообщающий слушает.
Я позвонил маме и сказал о случившемся так чётко, что даже смерть расстроилась. Ей – драной суке – хотелось сумятицы и истерик.
Глава 10
Какой же короткой стала осень! Ждёшь её целый год, а она высыхает за неделю. Люблю её поступь. Изнываешь от африканской жары, но вот ветерок – и кислород как будто становится чище. Холодный дождь прошёл, запахло дымом. Закаты стали ярче. Прячешь руки в карманы и вытаскиваешь из шкафа мятый балахон с капюшоном.
Отяжелевшие соками листы вянут, сохнут и опадают. Клёны в октябре находятся на пике своей жизни. Они взяли из солнца и земли всё, что могли, и теперь, оголившись, как наконец решившаяся девственница, смиренно замерли, готовые ко всему. Такой молчаливый и понурый клён растёт под окном братика Севы.
Той короткой осенью я внимательно следил за всеми её преданабиозными ритуалами, сидя перед окном на стуле. Пару раз мне приходилось обнимать ствол клёна, чтобы тот не дрожал. Под его корою глухо стучало деревянное сердце. Его гул остаётся даже в опилках, главное – уметь услышать.
Как-то утром пролился ледяной дождь и почернело небо. Почувствовалось свежее дыхание зимы. От красот осени ничего не осталось. Одно водянистое уныние в серых тонах. И даже клён перестал меня интересовать.
Да, я стал сентиментальным, как постаревший Лев Т.
После похорон я ездил к родителям раза четыре. Уезжал всякий раз либо со скандалом, либо скрипя зубами.
Отец стал раздражительным, взрывался даже если спичка выпадала из рук или суп оказывался перегретым. Частенько срывался на нашего пса, дворянина Калачика: врывался к нему в вольер, чтобы дать пинка. Всё свободное от работы время он проводил за просмотром советского кино и, кажется, совсем перестал спать. Когда бы я ни заглянул в его комнату – там всегда мерцал телевизор: Янковский или Даль смотрел в окно, отвернувшись от камеры.
– Чего не спишь? – спросил я как-то.
Отец лишь хмыкнул, будто счёл мой вопрос оскорбительным. Подумалось, что он такой же ранимый, каким был Сева, и вполне возможно, что врала соседская бабка, намекая на грехи матери. И ещё я вдруг осознал, что ничего, по сути, о своих родителях не знаю. И более того: уже не успею узнать.
С мамой стало неладно. Если отец категорически не касался темы гибели Севы, то она толковала об этом круглосуточно. Ей казалось, что скорбеть про себя недостаточно. Нужно ещё и демонстрировать своё горе, чтобы никто в нём не усомнился.
По телевизору разбирали «ситуацию на Украине». Растолковывали, что Гоголь презирал украинцев, ссылаясь на его книги.
Мама сказала:
– Гоголь страшный писатель.
– Всё подлинное страшное.
– Сева его книги читал? Не знаешь?
– «Тараса Бульбу» в школе должен был.
– А «Утопленницу»?
– Сомневаюсь.
Мама скорбно покачала головой:
– Ты никогда не интересовался братом, – и добавила, подумав: – А мне всё некогда было за работой проклятой. За жизнь белого света не увидела.
Самые живые эмоции вызывали в ней разговоры о кладбище: нужно заказать и поставить памятник, когда осядет земля, выбрать скамеечку и оградку. А сейчас следует следить за венками и смотреть, чтобы собаки не разрыли могилу. На наше покатое кладбище она ездила каждый день. Плакала там и причитала. Отец насильно запихивал её в машину, а она держалась за дверь и упиралась. Каждому встречному рассказывала о своём горе. Не позволяла слушать музыку, смеяться или шутить.
Младший сын ей снился каждую ночь. Чтобы «ему там не было плохо», она ездила в местную церковь по воскресеньям. Службу выстоять не получалось – уставали ноги. Домой возвращалась злой и измождённой.
Мне она могла позвонить среди ночи, чтобы рассказать сон или спросить, какая должна быть фотография на памятнике. Ругалась, если я не проявлял энтузиазма.
Шорохи в доме, скрип оконной рамы, щебетание синички, увядающую в саду яблоню она принимала за привет от Севы. В такие минуты её горе ослабевало, и нам становилось легче с ней.
Буйным цветом расцвели в её сознании суеверия. Бедняжка усаживалась на табурет перед походом в магазин, обходила ту улицу, где могла появиться чёрная кошка, сплёвывала, стучала по дереву, смотрелась в зеркало, заполняла вёдра всякой ерундой, чтобы никого не подвести, переходя дорогу.
Помню тот скандал, который она устроила мне за ванную в воскресенье – не день для мытья задницы.
Если я говорил, что всё происходящее с ней – это психологическая реакция, требующая серьёзней проработки, то получал упрёки в равнодушии и ереси.
– Ты