— Ну, хоть так, — подумал я и дал себе зарок, ничего нового на гитаре и голосом не исполнять.
* * *
Родители в мою историю про чтение мыслей не очень-то поверили, но отец сказал:
— Я давно замечал, что у него ладони горячие. Как положит руки, так словно горчичники запекли. Особенно после возвращения из Калуги.
Мы с отцом любили друг другу массажи делать. Он меня к ним и приучил. И у меня хорошо получалось и до встречи с Зарой. А тут приходилось даже сдерживать себя.
Отец сразу предложил продемонстрировать качество массажа, и я продемонстрировал. Мне и самому было интересно, что происходит с моими руками. Оказалось, что при максимальном напряжении мои ладони в центре прогревались до температуры пятьдесят пять градусов. Имелись у нас такие спиртовые «химические» градусники, рассчитанные на высокие температуры. Мама принесла с работы. Зачем? Кто знает? Что-то она варила, экспериментируя с рецептурами. Потом забросила «домашнюю работу». Воняло от её экспериментов изрядно. Зато на столе появлялись разные морские вкусшяшки.
Мама прекрасно готовила морскую капусту. Запах при её варки стоял серьёзный, но зато потом…
— Да-а-а, брат! Ну, ты даёшь! Теперь нам и грелка не нужна, если что вдруг заболит. А тебе перчатки зимние. Сэкономим.
— Не-е-е, пап. Долго я так делать не могу. Минут десять — двадцать на максимуме и всё.
— Ну, так на максимуме и не надо. Держи нормальную температуру тела.
— Всё равно не смогу. Концентрировать внимание нужно только на ладонях.
— Это пока ты ещё не привык. При должной тренировке внимание можно держать на нескольких участках тела.
— Это очень трудно и почти невозможно для обычного человека, — хотел сказать я, но не сказал.
— Будем тренироваться, — сказал я.
Массаж отцу очень понравился, но чего-то особенного, кроме тепла, он не почувствовал…
Всё свободное время мы проводили со Светланой и не только в праздности. Я тоже повторял школьные предметы, по которым Светлана готовилась сдавать экзамены. Её отец был сильно удивлён, когда застал нас за этим занятием не один раз и не два, и когда понял, что это система. Я, в основном, объяснял Светлане геометрию и алгебру. Но и по русскому мы готовились к сочинениям, обсуждая пройденные по литературе произведения и разбирая предложения.
Обычно я, выучив очередную тему, рассказывал её, как лектор и мы разбирали решение задач и примеров. Светлана училась не отлично, но хорошо, и темы мы «щёлкали» как орехи.
Светлана любила рисовать и я тоже. Однако, у неё, так же как и у меня в юности, имело место несоблюдение пропорций при изображении людей. Причём, чем больше изображение, тем сильнее это проявлялось. Миниатюры у меня получались очень неплохо и до моего «воскркшения», даже портреты. А большие изображения деформировались. Нос, губы, глаза не соответствовали друг другу по размерам. Сейчас спустя оды тренировок, я от этих недостатков избавился и легко мог нарисовать карандашом что угодно. Экспериментировал и с красками, но на масло у меня не хватало терпения и я «промышлял» гуашью.
Мы разобрали эту ошибку поговорили со Светланой о композиции, о золотом сечении, о способах штриховки и вообще о тенеобразовании на предметах. И она нарисовала мой графический портрет на большом альбомном формате примерно А-3. Очень неплохой получился рисунок. Без моих подтирок и корректировок не обошлось, однако основную работу выполнила Светлана и была собой очень довольна. А я нарисовал её портрет и подарил. Свой портрет я брать отказался, чтобы оставить ей её первый удачный рисунок на память. С моим изображением, да, хм…
Когда её родителей не было дома, а они часто уходили к соседям по вечерам в гости и пили там чай, мы целовались и по-детски дурачились. В воскресенье часто уезжали на пустующую, пока, Шамору и жарили там что-нибудь на костре.
Я приноровился делать из фарша колбаски, для которых покупал на базаре бараньи черева, и мы часто готовили их, насаживая на шампуры. Так у нас в лесу появилось «своё» место, куда мы доезжали не по тропе или дороге, а сквозь лес, петляя между деревьями. Там нас ждал каменный мангал, запас дров и исток небольшого ручья, выбивающегося из-под горы.
Но чаще всего, мы останавливались прямо на берегу моря, где выкапывали в песке яму, как у костра разведчика, разводили костер и жалили свои колбаски, хлеб и овощи. Запах от нашего костерка растекался одуряющий и на него сбегались все окрестные собаки. Был на Шаморе и частный сектор, состоящий из одного подворья. Как он тут образоваля я не знаю, но просуществовало подворье аж до моих времён.
В апреле берег Шаморы, чаще всего, был пустынным, но иногда сюда наезжали «рокеры», как, почему-то, сейчас называли мотоциклистов и тогда мы, чаще всего, ретировались. Кстати, «рокерами» называли и особо неуправляемых мотоциклистов в Британии. Типа, «Рок — музыка бунта»! Ну-ну… Наши «рокеры» не бунтовали, но оставаться с ними на берегу моря вечером и, тем более, с девушкой не хотелось. Рисковать девушкой не хотелось.
Подраться, конечно, можно было, но суперменом я себя, слава Богу, не считал, а здравый смысл и осторожность у меня зашкаливали. Так что, пока Бог миловал.
Некоторые «рокеры», вообще-то, и мотоциклы «заводили» для того, чтобы красивых девчонок покатать и на седле и на себе. Они и не скрывали этого. А девчонок, которые велись на мотоцикл, чтобы покататься, на нём, было гораздо больше, чем «рокеров». Они подъезжали вечером к памятнику-мемориалу подводной лодке С-56, которая стояла недалеко от танцплощадки и выбирали себе напарниц на вечер.
Обычно они катались до двадцати трёх, потом разъезжались по «хатам». Во-первых, после двадцати трёх выезжали асфальтомоечные машины, а во-вторых, утром «рокерам» нужно было, или на учёбу, или на работу. Чаще всего, мотоциклисты ездили на квартиру к девушкам, поэтому и выбирали по принципу наличия «свободного квадрата».
Опять же, во-первых, — чтобы девушку не отвозить домой, а во-вторых, чтобы не «светить» собственное место проживания. И… многие рокеры жили весьма скромно, так как продавали всё, чтобы купить мотоцикл. «Ява» в Москве стоила восемьсот пятьдесят рублей, а во Владивостоке уже тысяча пятьсот.
Шлем я себе сделал сам, как только купил «Спорт». Знал, как, потому что в той жизни мы с другом «клепали» шлемы, как на конвейере. Весь Владивосток знал про «шлемы на Сахалинской». Но теперь Вовчику придётся брать себе