Во-первых, энергичными действиями японцев по высадке в корейских портах Чемульпо и Цинампо, сопровождавшимися отвлекающими маневрами эскадры адмирала X. Того вблизи Порт-Артура. Во-вторых, постоянным прибытием в Маньчжурию из России все новых и новых частей, из которых формировались дивизии, корпуса и отдельные отряды со своими штабами. В-третьих, непрекращающейся чехардой с командными кадрами, в процессе назначения которых сталкивались личные амбиции, кумовство и протекционизм влиятельных сановников вплоть до царя (судя по документам, особым рвением в этом деле отличался генерал-квартирмейстер Главного штаба, впоследствии ближайший помощник адмирала Е. И. Алексеева генерал-лейтенант Я. Г. Жилинский[165]).
О неразберихе, царившей в разведывательном отделении штаба Маньчжурской армии на протяжении первых недель войны, красноречиво свидетельствует, например, признание уже знакомого читателю старшего адъютанта капитана А. А. Игнатьева:
«…К 1 апреля (14 апреля 1904 г. – Е.С.) у нас не было даже определенного мнения о месте вероятной высадки японцев на побережье, а сведения были самыми разноречивыми»[166].
Аналогичную оценку положения дел давал в своем дневнике еще один генштабист – генерал-майор В. А. Косаговский, которому впоследствии была поручена координация «дальней разведки по всей линии фронта Маньчжурской армии». 24 марта (6 апреля) 1904 г. он сделал следующую запись:
«В данную минуту армия в неопределенном состоянии: друг друга не знают, друг другу не доверяют; все лица новые, не в курсе дела; ничего не налажено»[167].
Наконец, иностранные военные наблюдатели, прибывшие вместе с Куропаткиным в действующую армию, высказывались о ситуации первых весенних недель 1904 г. еще более критично. Так, французский обозреватель Л. Нодо отмечал:
«Полнейшее неведение, как сил неприятеля, так и его передвижений. В один и тот же день я слышал, как один генерал говорил, что японцев в Маньчжурии не больше 150 тыс. человек, а другой генерал заметил, что неприятель располагает 26 дивизиями по 15 тыс. чел. каждая, т. е. 390 тыс. человек. А в действительности никто ничего не знает».
И далее, не называя конкретных лиц, журналист продолжал:
«За бутылкой вина полковник X. меланхолически мне сказал: «Бедный наш Куропаткин, он в большом затруднении. Он не знает, что делать. Работает попусту. Ему не достается сведений»[168].
Как это ни парадоксально, но определенные трудности для организации разведывательной службы в начальный период войны возникали даже из-за патриотических чувств, охвативших в России главным образом студенчество европейской части России и сибирское крестьянство. Что касается учащейся молодежи, то многие стремились на фронт в качестве добровольцев, защищающих христианский мир от «желтой опасности»[169]. Напротив, далекие от романтических иллюзий сибирские крестьяне рассчитывали получить крупные земельные участки в Маньчжурии, ведь слух о бесплатной раздаче земли мобилизованным в армию нижним чинам прошел по всем восточным губерниям империи[170].
«Дух был хороший, – вспоминал позднее полковник Е. И. Мартынов, командир 140-го Зарайского пехотного полка, упоминавшийся в предыдущей главе. – Правда, цель войны не могла вызывать особого воодушевления, но в солдатах было много молодого задора, веры в русскую непобедимость и желания отомстить японцам за неудачи нашего флота»[171].
Другой участник событий, слушатель академии Генерального штаба, капитан А. А. Рябинин отмечал:
«Пожалуй, еще в самом начале войны замечался некоторый подъем национального духа, но как будто не сумели его развить и вызвать общий интерес к войне»[172].
Именно это первоначально всеобщее желание, по меткому замечанию старшего адъютанта штаба 3-й Маньчжурской армии капитана Д. П. Парского, «идти в поход»[173], вызвало лавину ходатайств офицеров Генерального штаба о направлении их в действующую армию. До прибытия А. Н. Куропаткина на фронт практически идентичные по содержанию телеграммы направлялись в полевой штаб наместника генерал-квартирмейстеру В. Е. Флугу, а со второй половины марта их поток переориентировался в направлении командования Маньчжурской армии. Типичным примером служит рапорт некоего полковника Рыжова:
«Убедительно прошу Ваше Превосходительство (имеется в виду все тот же В. Е. Флуг. – Е.С.) ходатайствовать о назначении на Дальний Восток на любую штабную или строевую должность. Нахожусь в Петербурге, по адресу: ул. Стремянная. Д. 8»[174].
Дело дошло до того, что 23 марта (5 апреля) 1904 г. Главный штаб издал специальный циркуляр, в котором запретил офицерам, пребывавшим в отпусках, по собственной инициативе отправляться на театр военных действий и подавать в полевой штаб наместника рапорты с просьбой о зачислении в Маньчжурскую армию.
Однако как открытый патриотический порыв, так и внутреннее стремление офицеров, не исключая генштабистов, воспользоваться ситуацией для продвижения по служебной лестнице зачастую противоречили их профессиональной компетентности[175]. Иными словами, абсолютное большинство добровольцев, отправлявшихся в войска на командные должности, плохо знали будущего противника, театр военных действий и специфику управления боем с использованием новейших тактических приемов (например, стрельбы с закрытых артиллерийских позиций или из пулеметов) при скоплении значительных людских масс. Именно в этом противоречии коренилась одна из главных причин неудач представителей офицерского корпуса на сопках Маньчжурии перед лицом закаленного, отличного тренированного противника (вспомним об опыте, полученном им на протяжении японо-китайской войны 1894–1895 гг.).
В своей итоговой работе по истории дальневосточного конфликта А. Н. Куропаткин выступил с критикой служебной деятельности генералов и офицеров Маньчжурской армии:
«Все же почти безошибочно можно сказать, что главным свойством нашего высшего командного элемента, особенно в первый период кампании, было отсутствие инициативы, неумение вести наступательный бой и недостаток настойчивости. Результатом этого всегда являлось несогласование действий крупных единиц, равнодушие к положению соседа и преждевременное признание боя проигранным».
Продолжая размышлять о роли офицеров, занимавших ключевые должности в армейских разведывательных отделениях, автор далее отмечал:
«При оценке деятельности Генерального штаба высшими строевыми начальниками, большинством высказывалось мнение, что теоретическая подготовка, умственные способности и самоотверженная служба офицеров Генерального штаба стоят высоко. Вместе с тем столь же единодушно высказывалось, что офицеры Генерального штаба недостаточно слиты с войсками и не обладают в достаточной мере практическими знаниями, дабы правильно судить, что от войск можно требовать и в какой мере исполнимо то или другое приказание при данной обстановке, что нужно предпринять для избежания невольных неправильностей при передаче и исполнении приказаний и т. п.»[176].
Негативная тональность оценок Куропаткиным генштабистов, составлявших ядро личного состава разведывательных органов в Маньчжурии, только подчеркивала просчеты и ошибки самого главнокомандующего, обусловленные в том числе и его неумением сформировать штат отделений разведки на уровне армии, корпуса, отряда или дивизии компетентными профессионалами. Хотя, справедливости ради, отметим, что их круг в рассматриваемый период был довольно узок.
Иная ситуация складывалась на