Голос его стал твёрже.
— Не получится у царя их под себя подмять и в крепости заставить жить. Тут по-другому надо. Ежели они воины, надо на службу воинскую их брать. В этом деле они хороши. Недаром на туретчине их в охрану да в янычары берут. Ты кликни их на воинскую службу, да харч с жалованием хорошим положи — и будут они исправно службу нести. Поверь, верное слово говорю. Подобно казакам, что на царской службе.
Он замолчал, и в тишине слышно было, как потрескивает головня в очаге.
— Попробую совет старейшин собрать и мирный договор заключить, — продолжил он уже медленнее, — но не берусь гадать, что из этого получится.
Лицо его на мгновение дрогнуло, и он посмотрел на меня с такой тоской, что у меня сжалось сердце.
— Больно мне смотреть на то, как бестолку гибнут мужчины, как тает мой народ. Сын погиб, свояк, зять старшей дочки.
Он снова закрыл глаза и тихо добавил:
— Словно снег весной… был аул полон голосов, а глядишь — уже редеет. Не для того я здесь кровь проливал, чтобы видеть, как родная земля своих сыновей хоронит зазря.
Надели правами, как казаков и пущай своим кругом живут и службу пограничную несут. Такое дело они примут. Освобождение от налогового бремени, сохранение веры и своих законов. Взамен честная служба. В таком разе они задумаюся и многие согласятся.
На следующее утро меня погрузили в карету, удобно устроив на лежачее место, и отряд тронулся в путь. Неспешно добрались до Хайбулы. Полусотня поспешила на базу. Со мной остались Савва, Аслан и моё сопровождение. Меня перенесли в дом и сделали перевязку. Как ни старались везти осторожно, всё равно растрясли основательно. Савва решил остановиться на днёвку.
Вечером мы остались с Хайбулой вдвоём.
Я рассказал ему обо всём, что произошло со мной.
— Прости, Пётр. Это по моей вине случилось твоё ранение, — вздохнул Хайбула. Было видно, что он действительно считает себя виноватым.
— Не говори глупости. Ты здесь ни при чём.
Я помолчал, а затем выложил ему весь последний разговор с хаджи Расулом. Хайбула задумался.
— Очень хорошая мысль, Пётр, — сказал он наконец. — Если наделить их правами казаков, освободить от налогов в обмен на пограничную службу… Думаю, чеченцы согласятся.
— Но тогда они должны принять российское подданство? — возразил я.
— На таких условиях согласятся, — уверенно заявил Хайбула.
Я решил хорошенько обдумать такой вариант сотрудничества. Нужно найти знатока обычаев чеченцев, негласных горских адатов, и рассмотреть их совместимость с казачьим уложением. Вполне рабочий план.
В Пластуновке меня сразу разместили в лазарете бригадной больнички. Озабоченный Жданович решил сделать перевязку и ознакомиться с раной. Сняв плотную повязку и бинты, он долго осматривал и ощупывал меня и озадаченно произнёс:
— Что же, Пётр Алексеевич, судя по всему, ранение было не столь серьёзным, как я полагал после известия о вашем тяжёлом ранении. Процесс заживления идёт полным ходом. Видимо, был перелом грудины, и пуля проникла не очень глубоко, не задев сердце. Но всё же странно как-то — уж больно быстро протекает заживление. После ранения прошло чуть больше четырёх недель. — Доктор глубоко задумался.
— Николай Иванович, просто повезло, и пуля была на излёте, — попытался оправдаться я.
— Вполне возможно… — не до конца поверил Жданович, ещё раз внимательно осматривая рану.
Как только Савва и Аслан перенесли меня в палату, вошли Егор Лукич и Анисим. Уселись рядом.
— Вот скажи, командир, какого… тебя понесло в одиночку к чеченам?
Я молчал, понимая, что оправдания бесполезны. Поступок мой действительно был глупым, это — мягко сказанная форма моей тупости.
— Да чего уж, старшина… — вздохнул я.
— То-то и оно, Пётр Ляксеич. Это ещё Андрея Владимировича нет. Уж как он тута рвал и метал — не на людях, конечно, но злился сильно. Он ужо перед самым выходом в рейд известие о твоём ранении получил. Видать, совсем страх потерял ты, командир, пока в Петербургах обитал.
— Ладно, будет вам, и так тошно. Вестей никаких нет?
— Отчего же, есть. Так вдарили турке, что они кровью умылись и обратно побежали. Не далее семи вёрст успели пройти. У нас непримиримые так, мелкими отрядами сунулись было, но наши быстро их прижали. В горы Хочар отвёл своих. Поговаривают, не более двух тысяч смог он собрать, да и то добрая половина наёмники были. Те, как почуяли опасность, быстро смылись. Видать, Андрей Владимирович в догон за ними кинулся. С пятью сотнями в рейд пошёл, да ещё восемь сотен казаков с ним выступили из разных полков. Он отрядом и командует.
Князь Андрей со своей бригадой и приданными казаками углубился в земли непримиримых. Настоящего набега у горцев не получилось: все ключевые направления оказались перекрыты. Кое-где небольшим отрядам удалось просочиться между укреплениями, но их везде встречали готовые гарнизоны, посты и заставы. Хочар, после нескольких безуспешных попыток прорыва, увёл свои немногочисленные силы в горы.
Известие о тяжёлом ранении князя Петра застало его, когда бригада уже выходила из Пластуновки. Он изрядно переволновался, но приказ следовало выполнять.
После нескольких стычек с отрядами непримиримых бригада вышла к Сахи-Юрту — родовому селению Зелимхана. По всем сёлам Чечни и Дагестана молнией разнеслась весть: Зелимхан Дакаев убил шайтан Ивана. Бригада окружила аул и молча простояла перед ним целые сутки — не нападала, но и не уходила. Две сотни казаков веером рассыпались по округе на три версты, выловили с десяток селян, не причинили им вреда и отпустили обратно. Наконец селяне не выдержали психологического давления — из аула выехала делегация: три всадника. Они медленно приблизились к штабному фургону князя.
— Командир, переговорщики.
Всадники спешились. Старший, слегка поклонившись, заговорил на чеченском:
— Я Махмуд, старейшина Сахи-Юрта. Чего ты хочешь? Если пришёл мстить за смерть шайтан Ивана — знай: Зелимхана в ауле нет.
Боец из батальона Веселова, знавший язык, перевёл. Андрей сидел на походном стульчике, не поднимаясь.
— Если бы Зелимхан убил шайтан Ивана, я бы не стал разговаривать, — спокойно ответил Андрей. — Я бы просто сравнял ваш аул с землёй. Но шайтан Иван жив, не сильно ранен. Он всего лишь проводил ваших погибших воинов в ад, чтобы они не заблудились, и вернулся.
Старейшина и оба его спутника побледнели.
— Ты лжёшь, русский. Зелимхан поклялся Аллахом, что убил шайтана и видел его тело. — В голосе Махмуда слышалась отчаянная надежда: а вдруг князь лжёт, пытаясь скрыть страшную потерю?
— Я никогда не лгу. Повторяю: если бы шайтан Иван погиб, ты бы сейчас не стоял передо мной. И никто из твоего аула не остался бы в живых. Это тебе говорит князь Андрей Длинные Руки. Поверь, я бы достал Зелимхана из-под земли и собственноручно отрубил бы ему голову. Ему и всему его роду. Но шайтан Иван жив. В этот раз я не трону аул. Передай Зелимхану: если он настоящий мужчина, пусть приедет ко мне в Пластуновку. Посмотрит на живого шайтан Ивана, а я посмотрю на великого воина. Пусть не боится — самое страшное, что его ждёт, — это честный бой на шашках с шайтан-Иваном или со мной. А если не придёт, то по всему Кавказу пойдёт молва, что Зелимхан — трус и хвастун, который умеет стрелять только в спину. Всё. Ступайте. Мы никого не тронем и скоро уйдём.
Весь командный состав бригады присутствовал при разговоре с переговорщиками.
— Может, стоило ударить по абрекам из гранатомётов для острастки? — заметил сотник Виктор Суворкин, начальник артиллерии бригады.
— Думаю, не стоит. — задумчиво ответил начальник штаба, войсковой старшина Лермонтов. — Командир не зря рисковал, поехав на переговоры с хаджи Расулом. Если мы разгромим аул, толку будет мало. Только озлобим чеченцев и получим мстителей. Эти будут резаться до последнего. А так, после неудачи этого года, разочарование в Хочаре и в его деле лишь усилится.