Даже не сразу доходит, чего меня так неистово трясет.
Потому что смеюсь.
Искренне, откуда-то из души. Как уже сто лет ни над чем не смеялся.
И мелкая принцесска с единорогом на голове задорно хохочет в ответ.
Глава 34: Анфиса
Поход по магазинам разрывает мне сердце.
Потому что Алекса доверчиво и очень крепко держит Рэйна за руку, пока он толкает тележку и очень серьезно, как у взрослой, спрашивает, что нужно купить в первую, вторую и третью очередь.
Они долго выбирают зубные щетки.
Потом зубную пасту.
Потом полотенца с детским принтом.
Потом бомбочки для ванной: с ароматом тирамису, сливочного персика и земляники. Алекса пальчиком просит Рэйна наклониться и снова что-то шепчет ему на ухо. Он косится на меня — на этот раз с улыбкой в уголке рта — и говорит: «Я тоже думаю, что они слишком аппетитные, но есть их нельзя».
Потом мы переходим в бакалею.
Кажется, что вот сейчас Капитошка, наконец, оставит его руку, но она и не думает этого делать. Буквально забрасывает вопросами обо всем на свете, как будто они знакомы миллион лет, и когда я думаю, что вот сейчас у Рэйна точно иссякнет терпение, он выдает что-то забавное и «серьезное».
Господи, они даже пересматриваются, как те еще приятели-заговорщики!
— Это не очень хорошая идея — разрешить ей класть в корзину все, — пытаюсь хоть что-то контролировать, когда мы сворачиваем в отдел кондитерских изделий и Алекса, как все дети, начинает хватать все, до чего может дотянуться.
— Хватит корчить из себя зануду, — усмехается Рэйн. — Она физически не сможет все это съесть.
— Боюсь, что сможет, — качаю головой.
Алекса торжественно укладывает в тележку жестяную коробку своего с печеньем.
Она никогда не ходила с Маратом по магазинам.
Он вообще почти никуда с ней не ходил, но очень любил во всем ограничивать. На общую детскую площадку — нельзя, сладости из супермаркета — нельзя, в сад — нельзя, записаться в детские кружки — нельзя, фотографироваться — тоже табу. Та фотосессия для рекламной статьи стоила мне сломанной ключицы, когда Марат увидел итоговый результат. Сказал, что мы выглядим «шлюшьим выводком».
— Что бы она тебе не сказала, — смотрю на застывшую напротив витрины с мармеладом дочь, — это просто… У нее такой характер.
— Она не сказала ничего такого, чего не должна была, — не спешит раскрывать их секрет Рэйн. — Может прекратишь все контролировать, Монашка? Я по горло сыт, а еще и суток не прошло.
— Боюсь, если я хоть на минуту забудусь — все развалится к чертовой матери.
— Я не… — Рэйн спотыкается, потому что наши телефоны начинают звонить практически одновременно.
На экране моего — имя Дианы, помощницы Островского.
В груди тревожно ёкает.
Прижимаю телефон к уху, стараясь говорить тише и не упускать Алексу из виду.
— Марат пришел в себя, — скороговоркой говорит Диана, и мои ноги подкашиваются.
Хватаюсь за край витрины.
Шатает и ведет, словно пьяную.
— Он… — Язык одеревенел. — Как он?
— Потребовал тебя. Немедленно.
Я поднимаю взгляд на Рэйна. Он просто молча слушает свой собственный «разговор».
Снова все с тем же непроницаемым лицом.
Как будто Рэйн-сейчас и Рэйн-минуту назад — просто близнецы, которые освоили фокус невидимой и молниеносной замены друг друга.
Почему мне кажется, что и он тоже получил «приятные новости»?
— Анфиса? — Голос Дианы на том конце связи натянутый и нервный. — Ты уже едешь?
Я просто беззвучно открываю и закрываю рот, потому что цепенею от паники.
За эту неделю, которую Марат провел без сознания и в состоянии, при котором доктора не давали никаких шансов на его восстановление, я неожиданно привыкла чувствовать себя свободной. Даже если за мной до сих пор следят. Даже если Марат позаботился о том, чтобы перекрыть мне кислород со всех сторон. Даже если все мои планы рухнули и мечты стать независимой и обеспечить своей Капитошке счастливую жизнь, в одну секунду превратились в прах.
Я жила эти дни. Действительно, по-настоящему. А не притворялась живой куклой, боясь лишний раз посмотреть по сторонам, чтобы не дать Островскому повод снова меня поколотить.
И вот опять.
— Диана, я не думаю, что… — пытаясь унять дрожь в голосе, отвечаю я.
Стыдно что так трушу, но все синяки, которые давно сошли с моего тела, вдруг напоминают о себе фантомными болями. Марата здесь нет, но я чувствую его ошейником на горле, который медленно и неумолимо сжимается.
Ответить я не успеваю.
Рэйн коротко бросает «Хорошо», выключает телефон и в одно движение выхватывает мой.
Тоже выключает.
Я смотрю на него во все глаза.
— Шавки Островского? — задает резкий и четкий вопрос.
— Да, — почти шепотом отвечаю я.
— Ты помнишь, что у нас договор?
Я краем глаза замечаю идущую в нашу сторону Александру с полной охапкой шоколадок. Их там десяток, кажется, и пару штук дочка, конечно же, теряет по дороге.
— Помню, только… Теперь все изменится. — Телефон снова звонит. Не глядя выключаю. Это наверняка Диана. Она тоже подневольная рабыня Марата. Мне даже немного стыдно, потому что если он дал приказ достать меня из-под земли, а она его не выполнит, то Островский не будет осторожничать в выражениях. — Марат пришел в себя. Я… должна ехать, пока он не разозлился.
Это может звучать как безумие — жертва бежит к палачу.
Но мой оптимизм умер пару лет назад, когда после очередной порции побоев я решила, что смогу уйти и ничто меня не остановит.
Он нашел и остановил.
И на две недели забрал у меня дочь.
Просто забрал, а меня вышвырнул на улицу, как вещь, которая никогда не была ему нужна.
И я ничего не могла сделать. Совсем ничего. Абсолютно ничего.
Те воспоминания толкают вперед, словно выстрел в спину.
Просто бегу к Александре, хватаю ее на руки и что есть силы прижимаю ее к себе.
Она пахнет детским шампунем и единственным лучиком надежды в моей жизни.
Без нее я бы уже давно сломалась.
Шоколадки высыпаются из детских ручонок.
Алекса кладет ладошки мне на щеки.
— Не плачь. — А сама морщит нос и киснет на глазах. — Папа не будет тебя обизять… Он, — тычет пальцем куда-то мне за спину, — обесял.
Сколько раз уговаривала себя не реветь при дочери, и каждый раз что-то рвется внутри, когда смотрю на нее и вспоминаю те две недели кромешного ада. Я думала, что больше никогда ее не увижу, не возьму на руки и она будет расти в страхе и ужасе.
— Шоколадки потеряла, Единорожка, — говорит Рэйн, подбирая и укладывая их в тележку. — Можешь поискать мне зефир? Не усну без него, — уже тише, как будто приоткрывает крышку своей сокровищницы.
Я знаю, что это — лишь повод остаться со мной наедине и даже благодарна, что Рэйн ведет себя разумно, но руки ломит в каждом суставе, когда отпускаю Капитошку на поиски.
— Ты никуда не поедешь, — говорит Рэйн совершенно жестко. — Сейчас я отвезу вас с Александрой в квартиру, и ты будешь сидеть там в безопасности. Никаких звонков, никакого телевизора — смотри тупой сериал и занимайся ребенком.
Как все просто в его мире.
Даже хочется похоронить все страхи и… поверить.
А потом я вспоминаю нашу встречу в больнице, наш «договор» — и шоры спадают с глаз.
— А что будет потом, Рэйн? — Смотрю на него в упор. — Марат пришел в себя, он может прожить еще… какое-то время. Вопрос с завещанием больше ничего не значит. Он может вычеркнуть меня, тебя, всех! Он еще может успеть со мной развестись и найти новую жену. Ты не жил с ним под одной крышей, ты не знаешь, насколько он…
Пытаюсь проглотить горький ком слюны, но он становится поперек горла старыми страхами. Даже ртом дышать трудно.
— Насколько он безумен? — со злостью заканчивает за меня Рэйн.
— Прости.
— Я знаю эту тварь, Монашка, гораздо лучше, чем хотел бы.