Но это сраное «выканье» — оно как забор между нами.
Типа, знай свое место, малолетний придурок.
— Если бы четыре года назад я заплатил тебе больше, чем Островский — ты бы раздвинула ноги для меня, а не для него?
Это простой вопрос и мне за него не стыдно.
Мы оба в курсе, что все в этом мире покупается и продается, а женская любовь, как известно, самый предлагаемый товар.
Монашка снова делает глубокий жадный глоток, но ее волнение выдают стучащие по стеклу зубы. И неуверенный жест, когда возвращает бокал на стол.
— Я бы не продалась Вам даже если бы умирала от голода, Роман. Потому что замужняя женщина и жена Вашего отца. Есть принципы, через которые я никогда не переступлю.
Я накалываю половинку черри в салате, откидываюсь на спинку стула и лениво стаскиваю помидорку зубами.
Монашка следит за мной.
Пытается сделать вид, что не глазеет на мои губы.
Ангелочек говорит, что они у меня «прекрасно-некрасивые, но жутко целовательные».
— Что, Монашка, не очень-то весело тебе жилось праведной и благочестивой жизнью с вялым хером в постели?
— Придурок, — забывшись и дав волю чувствам, огрызается она.
Эту ночь мы проведем вместе.
И прямо сейчас, сидя через стол полностью одетые и «прилизанные», мы оба это понимаем.
Только она с паникой, а я — с приятным предвкушением победы.
Несколько минут мы просто перебрасываемся взглядами через стол, а потом Монашка подтягивает к себе тарелку и берет столовые приборы.
Я никогда не думал, что можно морально кончать, просто наблюдая за тем, как женщина ест. Как она изящно держит вилку, как обращается с ножом и как красиво, словно на приеме у английской королевы, кладет в рот кусочек красной рыбы с брускетты. Потом берет бокал, прикасается к нему губами, выдерживает короткую паузу и медленно окунает губы в минералку.
Это просто какое-то долбаное порно.
Я пытаюсь уговорить себя не возбуждаться, но хрен там было: в штанах так тесно, что я почти готов вспомнить заветы наших диких предков, перекинуть Анфису через плечо и утащить к себе в гостиницу. И трахать так долго, пока мне не будет достаточно.
Это просто инстинкт, в нем нет рациональности и логики.
Прихоть, которая выдает во мне мелкого засранца, на которого все забивали хер, и который когда-то пообещал себе стать человеком, с которым будут считаться. Мне хотелось той жизни, где я смогу брать все, что захочу просто потому, что смогу.
Блядь.
А ведь Анфиса права, хоть мне и тошно от этого сравнения.
Не такой уж я «не Островский».
Но, вместо того чтобы покаяться, посыпать голову пеплом и сказать, как сильно был не прав, я продолжаю гнуть свое.
— Ты живешь в доме Островского? — Аппетита уже нет. В моей голове только полная и грязная чернуха с участием Монашки вот на этом самом столе.
Она настораживается.
Мелочи: прищур, секундная морщина между бровями, отложенная в сторону вилка и глоток из бокала, который делает с оттяжкой, с трудом, словно у нее в горле открытая рана и нужно собраться с силами, чтобы полоснуть по ней перцовой настойкой.
Но именно так я понимаю, что попал в цель.
Островский менял жен, но не изменял своим методам: в случае чего — растоптать и оставить на улице. Предыдущие его самки подстраховались.
А Монашка…
Неужели и них и правда любовь до крышки гроба?
Я подзываю официанта, прошу принести мне «чего-то крепкого из дубовой бочки» и когда на столе оказывается бокал с какой-то коричневой дорогой бурдой, выпиваю ее залпом.
Чтобы перебить послевкусие злости.
Глава 30: Анфиса
Я не могу вернуться в дом Островского.
Просто не могу.
Переехать к матери?
Господи. Мне трясет от этой мысли так же сильно, как и от той, в которой Островский приходит в себя и снова превращает мою жизнь в ад.
Все это время, пока я плела хитрые схемы, чтобы накопить денег в обход его надзирателей, Марат все знал. И все контролировал. Просто выжидал момента, когда пустить в ход адскую машину уничтожения.
А мать… Для нее я до сих пор средство.
Банкомат и банк в одном флаконе. Болванчик, который выдает беспроцентные и безвозмездные кредиты. Ни разу за эти годы она даже не попыталась узнать, как я живу и что со мной. И «верила» всем рассказам о моих постоянных падениях с лестницы и неудачных «встречах» с дверными косяками.
Если я заявлюсь с Алексой на руках и скажу, что мне негде жить, мать сама возьмет меня за руку и потащит обратно к мужу. Хоть в больницу, хоть куда. Еще и отчитает, какая я неблагодарная.
— Я… собираюсь переехать, — отвечаю максимально уклончиво.
— Куда?
— Вам не все равно? — К чему этот допрос? Чтобы еще больше меня унизить?
— Прекрати мне «выкать», святоша, — брезгливо отмахивается Рэйн. — Я просто хочу сформулировать максимально выгодное для нас обоих предложение.
— Я не собираюсь принимать никаких предложений. Даже и не знаю, как еще об этом сказать, чтобы до Вас, хозяин жизни, наконец дошло.
Ему не нравятся мои слова.
А мне не нравится так с ним разговаривать, но за годы жизни с Островским я научилась понимать разницу между «не хочу» и «надо».
— Мне…
Я собираюсь выдать длинную и местами едкую речь о том, куда он может засунуть все свои предложения и заявки на наследство Островского, но телефон снова напоминает о себе. Тот, второй телефон, которым я пользуюсь в экстренных случаях. И этот номер есть только у матери, пары моих доверенных лиц, которые помогали оформлять документы и счета. И еще одного человека — заведующего лабораторией, где Островский делал тест на отцовство.
Я ухожу в туалет, прячусь в кабинке и прикладываю телефон к уху.
Предчувствие грядущей бури вызывает озноб в кончиках пальцев.
— У меня были люди Островского, — без вступления говорит он.
— Что они хотели?
— Повторный анализ ДНК. И сравнение с предыдущим.
Прикладываю ладонь ко лбу и наваливаюсь плечом на хлипкую стену. Перед глазами все плывет, земля под ногами шатается, как дурная.
— Мне нужны деньги, — продолжает он.
Озвучивает сумму.
Я нервно смеюсь и на автомате говорю «нет».
— В таком случае, я все расскажу тем, кто заплатит. Я вас предупреждал.
Еле-еле, с трудом переставляя ноги, добредаю до раковины и открываю кран.
Подставляю ладонь под струю.
Алекса родилась на три недели раньше срока.
Марат не поверил, что так бывает.
И, не спрашивая моего согласия — а когда он вообще кого-то спрашивал? — сдал материал на анализ.
А мне сказал, что если Александра — не его дочь, то он сделает так, что нас обеих просто не станет, как двух грязных пятен на его жизни.
И если продолжу настаивать на наследовании, вся эта грязь всплывет наружу. Даже если снова «куплю» правильный тест. Судебная тяжба в конечном итоге похоронит нас с дочерью. И единственный способ отмыться от всего этого — добровольно уйти с арены и отдать все Рэйну. Или бывшим женам Марата. Или его детям.
Я прикладываю мокрую тыльную сторону ладони к губам.
Душу слезы, слабость и жалость к себе.
Смотрю на свое отражение.
Бледная, как мертвая.
Совсем «не товарный» вид.
Пощипываю щеки, чтобы прилившая кровь «нарисовала» румянец.
Прикусываю губы.
Никто не причинит вред моей Капитошке.
Там, в зале, сидит вздорный дурной мальчишка, которому чешется закрыть личный гештальт и досадить отцу, занявшись сексом с его женой.
Даже если этот мальчишка совсем ничего не знает.
Плевать.
Это просто цена свободы для нас с Алексой.
И, в конце концов, мне было хорошо с ним в постели. Тот единственный раз, когда я все-таки узнала, что секс может быть приятным. Я не милая славная хорошая девочка. Уже давно не она. И не перед кем корчить недотрогу, которая падает в обморок от вида мужского члена.