Староста, одетый в шубу, зеленую, суконную, вылинявшую до желтизны, но обшитую лоснистым соболем, удивлял Пушка такой одеждой. Пушку было невдомек, что соболя у москвичей местные, а сукна привозные. Бывало, староста часто и подолгу плавал на восточные базары, обживался там, обзаводился дружками, порядочно освоил басурманскую речь. Даже вел записи в тетради чужеземных слов с разъяснением.
Провожающий Пушка по Московскому базару, рядный староста, любитель словесности, объяснял, показывая:
– Вон хлеб. Зовется калач. А почему так зовется? От слова «коло» происходит. Слово древнее, означает – круг. Посему зовем колокол, что кругл. Коловорот – от того ж слова. Намедни прибегли люди с македонских гор, прячучись от басурманов, так те македоняне наш хоровод нарекли «колой». Оттого ж, что в хороводе-то – круг! А вон рядом – баранка. Тож кругла. Однако ж имя ее от других слов берется. От слова «брань», война. В прежние годы как ратные люди на рать сберутся, запасают себе на весь поход таких вот баранок. На копья их нанижут – и пошли. Конечно, на иной поход никаких баранок не напасешься, когда далеко идти. А при бранном деле снимут баранки с копий, мочалой свяжут да за пояс и подвесят: и руки свободны, и хлеб под рукой. Тако вот образуются у нас слова. А как у прочих народов – не ведаю.
Плетушка – просто сплетенная корзинка.
Слово «мара» – никчемный человечишка, появлявшийся неведомо откуда, толкавшийся перед глазами, а потом, столь же незаметно для окружающих, куда-то исчезавший, никому не близкий. (Тульское.)
Московские сугробы подтаивали. С кровель свисали, светясь под синью небесной, суковатые сосульки. Раздумчиво постукивала капель. Снег оседал. У заборов на вербах вылупились пушинки, еще влажные от снежной прохлады.
Со взгорья на Тверской дороге в Неглинку текли ручьи, снося с растаявшей дороги слежавшийся навоз, щепу, солому, все, что притопталось и слеглось за зиму, сбитое в снег копытами лошадей, полозьями обозов, подошвами бесчисленных пешеходов, за долгую зиму толокшихся тут, откуда один лишь мост отделял взгорье от Красной площади, где от зари до зари толклась вся людная Москва, и все Примосковье, и велик и мал, и знатен и смерден, и богат и гол, и зол и весел, – тут и торговали, и молились, и кланялись властителям, и потешались над сирыми. Ныне при весеннем пригреве все приободрились, подобрели: кончался Великий пост, а там – пасхальные, светлые радости, а не за горами и Красная горка – пора свадеб перед началом пахоты и сева, и скоро уж скот выгонят на пастьбу – жизнь будет легче, теплее, – как не радоваться весне, как не расщедриться на торгу, когда есть чем пощедриться.
Проехавшись в санях до самых Путинок, ныне бережно съезжали, придерживая оскользавшуюся лошадь, с горы к Неглинке, холопья при том придерживали сани, чтоб не раскатились по размытому снегу, а то – не дай бог – и в речку угодить недалеко. Холопья придерживали сани, упираясь худыми сапогами в обочины, где до самых колен вспенивались ручьи. Возница тоже выскочил из саней и тянул на себя пеньковые крашеные вожжи, а в санях сидели самаркандский Тимуров купец Геворк Пушок и приставленный к нему торговый пристав Савелий Зык, по знанию татарского языка ведавший торгом с ордынцами, как по исконной привычке Москва звала всех азиатских гостей. Показывать гостям Москву было для Савелия делом не столько обычным и прибыльным, сколь приятным: никогда не уставал любоваться Москвой, а когда сам ею залюбуешься, и любому собеседнику не устоять перед такой красотой. Улицы тесноваты, стены строений деревянные, а не каменные, и вся тут жизнь понятна, и тут везде и каждому ты свой.
Сани, раскатившись было, вдруг вздыбились, повалив ездоков на задок, и, заскрежетав по бревнам полозьями, въехали на мост.
В пасхальную ночь лужи и мокрые тропинки подернуло ледком.
Выстудило. (За ночь выстудило. Вечер был теплый, а к утру выстудило.) Утром Елизарий узнал, что их дорога – через Булгар. (Для гл. «Пасхальная ночь».)
Москва. Елизарий плыл на корабле Пушка к югу, к Астрахани, уже не в темной иноческой рясе, а в одежде светлой, мирской.
Воин гнал коней, небрежно помахивая уздечкой.
Тимур подхромал к этому захромавшему коню.
– Что с ним?
– Засекает…
Тимур, увидев, как мимо проводят небольшой табунок лошадей, заметил среди них чисто-белого жеребца, проходившего, прихрамывая. Тимур спросил конюха:
– Э! Куда ты их!
– А на убой! – ответил конюх так же запросто, как запросто был спрошен. И вдруг спохватился и ужаснулся, что так просто стоит перед повелителем, и, закланявшись, заговорил:
– О повелитель! По велению десятника на убой гоним.
– А что с этим вот, с белым?
– Да ведь он засеченный, государь. Он ведь на больших рысях из седла выбросить может.
– А на ровном-то шагу не засекает?
– На ровном, государь, какая ж лошадь засекает!
– То-то!
– И что ж теперь делать, государь?
– А вели десятнику этого коня полечить, заднюю ему ногу обвязать по мослаку, и пускай в табуне походит. Вон он как бел.
– Бел-то как снег, да только десятник раз велел на убой, своего слова назад не обернет. Десятник наш такой: раз велел, кончено.
Тимур услышал в себе закипающий гнев и крикнул:
– Тебе сказано! Вели десятнику беречь этого коня. Иди скажи. Не то самого твоего десятника на убой пошлю. «Слова не обернет…» Тут мое слово! Гони коня назад в табун. И кончено. А десятнику вели явиться ко мне. Ступай! А остальных этих лошадей куда сказано, туда и гоните. А этого беречь! Как его звать?
– Звали Аксултан.
– Вон как! Так и зовите. Ступай.
Мысль Тимура о белом коне – мечта. Но злая мечта.
…Надо было двести тысяч своей конницы бросить на двести пятьдесят… нет-нет – надо считать на триста тысяч воинов Баязета. Если хочешь победить, надо преувеличить силу врага, но уверенность и отвагу надо проявлять как при походе на более слабого, чем ты сам.
Битва
Тимур все предусмотрел, все обдумал, обо всем распорядился, каждому соратнику указал на его место в предстоящей битве. Больше ничего уже невозможно предусмотреть. И оказалось теперь, когда подошел час битвы, ему уже нечего было менять, нечем руководить. Все сделано. После окончания таких трудов надо б было отдохнуть.
Стало нечего делать, уже ничего не зависело от него. А битва-то еще даже и не начиналась. Чтобы не топтаться в нетерпении, он сказал принести шахматы. Начал игру.
Во время Анкарской битвы в своей юрте на холме Тимур играл в шахматы, стремясь делать ходы конем. После догадались, что он загадал, будет ли