Глядя на трех лошадей, еще не расседланных и не обтертых с дороги, забрызганных грязью, король пошел быстрей. Спутникам, всем пятерым, пришлось, перепрыгивая через лужи, бежать за Карлом.
Только егеря, далеко поотстав, шли по-прежнему тяжело, неся оружие и тушу убитого вепря.
Вблизи охотничий дом короля не выглядел простым и беззащитным. Окруженный высокой стеной с угловатыми башнями на каждом повороте, с коваными решетками в узких окнах, с хмурой надвратной башней, дом стоял крепко. Невелик, но неприступен.
Построенный лет за сто до Карла его прадедом Карлом, носившим титул императора Константинопольского, этот дом не столько служил охотам за оленями и лисицами, сколько убежищем в те досадные дни, когда король сам оказывался преследуемой лисицей. Прадед Карл звался императором Константинопольским, но пределов родной Франции никогда не покидал. Поэтому хорошо знал, сколь нужны королям крепкие стены.
Карл вошел во двор, мощенный голубоватым булыжником.
Перед порогом крыльца мостовую плотно покрывала солома, чтоб в дом не заносить грязь.
На этой желтой соломе стояли трое доминиканцев в черных рясах, накинув на головы черные капюшоны.
Король вглядчиво посмотрел на них и узнал. Это возвратились монахи, ездившие далеко, через османские земли в иранскую Султанию, к архиепископу Иоанну. Давно он не видел их.
Они низко склонились перед Карлом, и король, не останавливаясь, прошел мимо монахов молча, но успел милостиво им кивнуть.
Пока король в дальнем покое переодевался и мылся, монахов провели в их место, через подвальную залу, где среди серых плит желтел невысокий мраморный край колодца. На стене перед колодцем чернело большое распятие, а из-под сводов тяжело свисал кованый фонарь.
Сложив в угол перекидные сумки, монахи скинули мантии, готовясь к свиданию с королем.
Еще не прокричали петухи о наступлении вечера, доминиканцев позвали из подвала наверх. Они пошли в белых рясах, покрыв головы белыми капюшонами.
В большой зале их посадили на тяжелой скамье, лицом к двум высоким островерхим окнам, откуда виднелась зеленоватая гладь Сены. Светилось нежно-сиреневое, весеннее небо, тихо угасая, и проплывало разрумянившееся облачко.
Между окнами, втиснутое в простенок, высилось резное кресло. Не трон, ибо трон стоял в Париже, а простое деревянное кресло со спинкой, украшенной резными завитками, на котором, приезжая сюда, сиживали короли отдохнуть от трона.
Монахи упруго поднялись со скамьи, когда вошел король. В белой рубахе, расшитой золотыми крестами, покрыв плечи широкой синей накидкой.
Король пригласил монахов сесть и сам сел.
Они посидели, любезно улыбаясь, пока король строго разглядывал их.
Наконец он углубился в кресло, откинулся к спинке и положил на подлокотники большие руки. Единственное кольцо на указательном пальце мерцало синим камнем.
Король осведомился:
– Здравствует ли святой отец?
Карл знал, что по пути они останавливались в Риме и побывали у папы Бонифация.
Монахи, привстав, сообщили, что римский папа здравствует. Но тут же каждый из них почувствовал, что спрошены они о том неспроста: король следил за их дорогой, за их остановками и встречами на всем длинном пути. И зачем было задерживаться в Риме, и зачем наведываться к римскому папе Бонифацию Девятому, когда у короля в Авиньоне есть свой папа Бенедикт Тринадцатый.
Один из монахов, именем Сандро, более похожий на конного вояку, чем на смиренного доминиканца, густым голосом, огрубевшим на ветрах и от кружек холодного вина, объяснил:
– О государь! Какой же монах посмеет проезжать Рим и не посетить Ватикан!
Карл не ответил на это, а только сказал:
– Это милость Божия, когда папа здравствует… Хотя бы и римский.
Доминиканцы встревожились своей оплошности: незачем было задерживаться в Риме, когда надлежало знать только своего Бенедикта. Папы отрицали друг друга.
Король почесал свою длинную щеку и кивнул:
– Говорите!
– В граде Султании надлежало нам помолиться у благочестивого епископа Иоанна и пронести слово Божие среди нечестных мухаммедан… С этим намерением мы и отбыли к Иоанну-епископу.
Карл перебил их:
– Это вы рассказали уже папе в Риме. Говорите о том, что вам поручил я.
Они не решались даже переглянуться, настолько проницателен или осведомлен оказался Карл.
– Ваше письмо, о государь, мы вручили султану Баязету. Это любезное и дружественное ваше письмо он выслушал благосклонно и ответил:
«По милости Аллаха наступит время, когда рубежи моей страны сомкнутся с пределом земель вашего короля Карла, друга нашего. И мы будем добрыми и сговорчивыми соседями. Это время недалеко. Скажите вашему королю Карлу: мы будем добрыми соседями, если он будет добр. И сговорчив. Это время недалеко!»
– Это его слова, государь. Он не пожелал написать их. Это он велел вам передать на словах. Мы здесь ничего не прибавили, ничего не убавили из его слов.
Король побледнел, обдумывая этот рассказ. Но скрытность помогла ему быстро овладеть собой, и он дружелюбно осведомился:
– Сей самонадеянный султан, друг наш, достойно ли принял вас, явившихся от моего имени?
– Не можем его корить: нас поместили в добром покое. Принял он нас не как послов, а как друзей, не в приемном зале, а в библиотеке, среди множества книг. И пока мы его ждали, видели там много редкостных книг латынских, греческих, о каких никто из нас даже не слыхал. Папирусы и пергаменты. И почтенные старцы показывали их нам и поясняли. И мы поняли: это бесценная сокровищница. А это всего только одна из многочисленных комнат, где султан отдыхает от походов и беседует с друзьями.
– Вижу: он вам понравился.
– Он был великодушен и слушал ваше письмо со вниманием.
– А потом?
– О государь! Потом мы посетили этого страшного… Это адский смрад, этот Тимур-бей. Мы возлагали надежды на милосердие Божие, превозмогли страх и вручили ему ваше письмо.
– Страшен?
– Еще бы! Сперва нас троих загнали в каменную келью, где холод и влага. Кое-как мы приютились. Задремали было. Вдруг среди ночи зовет нас. Подвели лошадей. При факеле видим: глаза их налиты кровью. Зубы, как у драконов. На месте не стоят: крутятся! «Нет, – сказали мы, – сядем на своих. Не смеем обременять коней великого воителя!» Сели на своих. Поехали среди камней, ям и развалин. Боялись за лошадей: как только не поломали ног! Спешились. С лошадьми брата оставили, Павла, а сами – брат Франциск и я – пошли. Входим – темная келья. Чуть больше конуры. Едва можно поместиться. На полу горит одна свеча. Присмотрелись – видим: он сидит на полу. Из-за свечи смотрит на нас. Справился о вашем здравии. Мы вручили