— Всё на борту, миледи! — негромко доложил Миллер, когда последний ящик занял свое место.
Моррис еще мгновение медлил на пороге, оглядывая пустой холл и замершую экономку, затем решительно шагнул к экипажу. Он поднялся в карету и опустился на сиденье напротив Мэри.
Я дала знак Норту. Копыта ударили по булыжникам Рочестера, и город начал отступать, уступая место широкому Дуврскому тракту. Летнее солнце еще стояло высоко, заливая окрестности густым золотом и выбеливая дорожную пыль. И с каждой милей провинциальное оцепенение спадало, уступая место привычному ритму большого дела.
Мы возвращались домой.
Глава 8
За Рочестером дорога пошла ровнее. Дуврский тракт в этот час был почти пуст, лишь изредка навстречу выносило почтовый дилижанс с тусклыми фонарями на козлах, да однажды обогнала нас военная повозка, натужно гремя чем-то тяжелым в темноте. Кент за окном давно растворился в ночи, оставив после себя запах скошенного сена и сырой земли, который постепенно вытеснялся угольным.
Блэкхит проскочили в сплошной темени. Огни здесь попадались редко, дорога была разбита, и карету ощутимо покачивало на глубоких выбоинах. Но вот пошли предместья: потянулись бесконечные кирпичные заборы, склады и едкий, кислый запах дубленой кожи, долетавший с верфей. Норт прибавил хода, едва под колесами выровнялась мостовая.
В Саутуорке вовсю гуляла портовая ночь, которая никогда не бывает тихой. Из приоткрытого окна тянуло гарью, речной сыростью и тяжелым духом ворвани от уличных фонарей, смешанным с пивным и жирным смрадом дешевых трактиров. Где-то в переулке с грохотом обрушилась пустая бочка, кто-то гортанно вскрикнул, не поделив улицу, следом долетел пьяный хохот и всё снова поглотил гул колес. Норт правил уверенно, не сбавляя шага там, где другой кучер придержал бы вожжи, опасаясь выскочивших под копыта оборванцев.
В карете было темно. Доктор Моррис дремал, привалившись к кожаной стенке; несессер с инструментами он так и оставил на коленях, придерживая его ладонью даже во сне. Мэри не спала, она безотрывно смотрела в окно на проплывающие мимо пятна света, и по её лицу бежали неровные отблески: то мутно-желтые, то багровые, то вовсе никакие.
Я тоже не спала. Глядя в темноту, раз за разом прокручивала наш разговор с Генри Сандерсом. Его объяснения были слишком удобными, а улыбка слишком выверенной. Входной билет в Вест-Энд обходился ему в десятки тысяч фунтов, а человек, готовый выложить такую цену за «чистоту имени», рассчитывает окупить её с прибылью…
Размеренная качка экипажа вдруг изменилась, вырывая меня из раздумий. Тяжелый перестук копыт по брусчатке сменился гулким рокотом — карета въехала на настил моста. Темза открылась внезапно, как это всегда бывает ночью. За последним поворотом теснота Саутуорка отступила, и впереди легли черные пролеты. Река в этот час казалась огромным зеркалом, в котором дрожали и ломались отражения береговых огней. На воде медленно покачивалась баржа, на носу которой тлел сигнальный фонарь; его свет тянулся по ряби длинной трепещущей дорожкой, исчезающей под мостом.
С реки потянуло резким сырым холодом. Мэри поёжилась и плотнее запахнула накидку, пряча подбородок в воротник.
За мостом Лондон менялся. Саутуоркский шум и копоть остались за спиной, улицы стали шире, а масляные фонари здесь горели чаще, выхватывая из темноты ровные фасады. Мимо проплыли правительственные здания Уайтхолла — темные, монументальные, с редкими желтыми прямоугольниками окон, за которыми кто-то еще работал в этот час. На Пэлл-Мэлл у клубов теснились кареты, переминались с ноги на ногу лакеи в ливреях.
Кинг-стрит встретила нас сонной тишиной. Было без четверти одиннадцать, когда Норт осадил четверку у нашего парадного.
Миссис Грант открыла дверь прежде, чем Миллер успел спрыгнуть с запяток. Она стояла на пороге со свечой в руке, в ночном чепце поверх накрахмаленного дневного — это красноречивее любых слов говорило о том, что она не ложилась и не собиралась, пока хозяйка не вернется. Свет свечи падал снизу, делая тени на её лице глубже, а скулы резче, но взгляд оставался прежним: цепким, быстрым и всё подмечающим.
Она скользнула взором по мне, по Мэри, по незнакомому мужчине в запыленном сюртуке, по горе сундуков на мостовой и ни одна черта её лица не дрогнула.
— Добро пожаловать, миледи, — произнесла она ровно. — Прикажете подать ужин?
— Да, через полчаса, в малой столовой. И приготовьте одну из гостевых комнат. — Я переступила порог, чувствуя под ногами надежные половицы холла. — Миссис Грант, это доктор Моррис. Отныне он будет жить в нашем доме и вести практику. Прошу устроить его надлежащим образом.
— Очень приятно, сэр, — произнесла она с вежливым нейтралитетом.
— Взаимно, мадам, — отозвался Моррис.
— Доктор, прошу за мной, — распорядилась я, увлекая его за собой вглубь дома. — Нам нужно осмотреть одного пациента, прежде чем мы сядем за стол.
Я направилась по коридору в сторону кладовых, где в самом тупике была каморка Дика. Дверь была приоткрытой, выпуская в полумрак тонкий луч света. Я постучала и заглянула внутрь. Дик сидел на кровати, привалившись к стене. В его руках белел лист бумаги с крупными буквами, который он поспешно спрятал, едва завидев нас. Он попытался выпрямиться, но тут же замер; лицо его исказилось, и он судорожно втянул воздух сквозь зубы.
— Не двигайся, — бросила я, делая шаг в сторону и пропуская Морриса вперед.
Доктор вошел, и на мгновение замер. Усталость, копившаяся в его глазах, весь этот длинный день, мгновенно сменилась азартным интересом.
— Начинаю догадываться, какая именно практика меня здесь ждет. По крайней мере, это уж точно не капризные нервы лондонских девиц.
Он поставил несессер на стул и, не оборачиваясь, принялся расстегивать пуговицы на манжетах.
— Мне понадобится свет, — бросил он в пустоту коридора, — и горячая вода.
Миссис Грант не заставила себя ждать. Она возникла из тени так бесшумно, словно всё это время стояла за порогом, предугадывая каждое распоряжение. Поставив на низкий столик тяжелый фаянсовый таз, от которого валил густой пар, она молча подвинула ближе вторую свечу.
Моррис кивнул, принимая это как должное и принялся мыть руки — долго, тщательно, с отрешенной сосредоточенностью, которая отличает человека, привыкшего иметь дело с чужой болью. Плеск воды был единственным звуком в каморке, пока доктор не вытер ладони чистым полотном, поданным