— Тебе вряд ли удастся вычеркнуть это из моей памяти, — договаривает она.
— Я знаю, — отвечаю тихо. — Дин, я всё отдам, чтобы у нас… была жизнь. Наша. Настоящая.
Не думая о том, что кто-то может увидеть, опускаюсь на колени прямо посреди её пекарни. Сжимаю её руки и шепчу:
— Дина, только дай мне время. Я всё исправлю, клянусь!
— Встань, пожалуйста, — она отводит глаза. — Я… пока ничего не могу тебе сказать. Но не могу запретить тебе вернуться, — вздыхает после паузы.
И я с трудом выдыхаю.
Это по крайней мере не твёрдое «нет».
* * *
Домой возвращаюсь поздно вечером. В доме тихо, только настенные часы отмеряют секунды. Мама сидит в гостиной с книгой, но, услышав шаги, сразу откладывает её и поднимает глаза.
— Ты бледный, — говорит спокойно. — Что-то случилось?
— Я виделся с Диной, — отвечаю.
Она чуть напрягается, но лицо остаётся собранным.
— Вот как? Столько лет прошло… И как она сейчас?
Я подхожу ближе, останавливаюсь напротив.
— Она ничего не знала, мама. Никаких подписей. Никаких сделок. Всё это было ложью.
Мама морщит лоб.
— Артур, мы ведь с тобой обсуждали… У нас были доказательства.
— Доказательства? — я почти смеюсь. — Подделанные подписи? Фотографии, где видно только, что она стоит с конвертом? Заключения, где каждое слово «вероятно»? Это всё были ловушки. И ты помогла мне в них поверить.
Мама кладёт ладонь на подлокотник кресла, пальцы дрожат совсем чуть-чуть.
— Я… я думала, что защищаю тебя. Ты был слишком увлечён, сынок! Я боялась, что тобой воспользуются!
— Ты боялась, что я буду счастлив, — бросаю резко. — И решила, что лучше я останусь один, чем рискну довериться!
Она открывает рот, но слов нет. Только взгляд усталый, немного виноватый.
— Я делала то, чему учил твой отец, — говорит наконец тихо. — Сначала — компания. Потом — личное. Так было всегда.
Я опускаюсь в кресло напротив, сжимаю виски ладонями.
— Мама, я больше не позволю этой формуле ломать мою жизнь.
Мама смотрит на меня долго. В её взгляде нет злости, только непонимание и какая-то растерянность.
— Я не хотела тебе зла, Артур. Я и сейчас этого не хочу.
— Но ты сделала, — отвечаю устало. — И я… честно, мама… я не знаю, смогу ли простить такое.
Она отворачивается к окну. В комнате повисает тишина.
Я поднимаюсь, беру со стола папку с документами — ту самую, что годами находилась у меня перед глазами, как приговор.
— Я разберусь с этим. И когда закончу… вернусь к Дине и к нашей дочери.
Мама резко поворачивается.
— У вас… ребёнок?!
Я киваю.
— Ей пять лет, мама. Её зовут Нина. Она любит рисовать и печёт булочки вместе с мамой в пекарне.
На лице матери впервые за много лет вижу не холодную уверенность, а шок. Она едва слышно шепчет:
— Боже мой…
Но я разворачиваюсь и выхожу, не давая ей времени ни на оправдания, ни на вопросы.
Глава 12
Дина
Дни тянутся странно: вроде бы всё идёт по-прежнему — пекарня, Нина, постоянные покупатели, запах хлеба и ванили. Но внутри я живу, как на пороховой бочке. Каждое утро ловлю себя на мысли: «Придёт ли он сегодня?». И каждое утро надеюсь, что не придёт.
Ночами ворочаюсь. Слышу дыхание дочери и шепчу самой себе: «Не верь. Не жди. Ты должна жить спокойно». Но сердце не слушает.
Вечером, когда мы с Ниной закрываем смену и убираем зал, телевизор в углу, который обычно бубнит на фоне, вдруг выдаёт знакомое имя. Я сначала не вслушиваюсь, но Нина хлопает ладонями:
— Мам! Смотри! Это же он!
Я резко поднимаю голову. На экране Артур. Строгий костюм, вспышки камер, комментарии ведущего:
«…по итогам расследования выявлены многочисленные нарушения в работе фонда. Несколько должностных лиц уже отстранены, ведутся следственные действия. Совет директоров компании официально подтвердил полномочия нынешнего управляющего…»
Слова плывут, но я слышу главное: всё это время он действительно что-то делал. Разбирался. Ставил точки над «и».
А рядом со мной Нина подпрыгивает и радостно тычет пальчиком в экран:
— Мам, смотри! Это тот дядя! Он же мой папа, да?
У меня внутри всё обрывается. Я не знаю, что ответить. В горле пересохло, руки дрожат. Обнимаю дочку за плечи, прижимаю к себе.
— Тише, Нинуль…
Она хмурится, но тут же отвлекается на фломастер, выпавший из кармана. А я стою, глядя на экран, и не могу отвести глаз.
Колокольчик над дверью звенит так внезапно, что я вздрагиваю. Вечер, мы почти закрылись…
Но на пороге стоит он. Артур.
Наши глаза встречаются, и я чувствую, как земля уходит из-под ног.
— Я разобрался, — говорит он тихо. — Как и обещал. С фондом, с советом, с теми, кто стоял за всем этим. Они больше не смогут тронуть ни тебя, ни… никого.
Я прикусываю губу.
— Отлично. Поздравляю. И какое это имеет отношение ко мне?
Артур поднимает глаза.
— Самое прямое. Я пришёл не ради них. Я пришёл к тебе. И к Нине.
Сердце сжимается, но я не позволяю себе показать, что что-то чувствую
— Поздно, — качаю головой. — Всё уже прошло.
— Нет, Дин. Нет-нет-нет, пожалуйста, нет, — он делает шаг вперёд, говорит лихорадочно, торопливо. — Для меня не прошло ни дня. Я живу со своей виной каждую секунду! Я не могу изменить прошлое. Но я могу попытаться заслужить твоё прощение, прощение дочери…
Я нервно смеюсь.
— Думаешь, это так просто? Сказать «прости» и войти в мою жизнь снова?
— Нет, — Артур останавливается, не подходит ближе, словно боится напугать. — Ничего простого здесь нет. Я не прошу принять меня сразу. Я прошу дать шанс доказать, что теперь всё по-другому. Что я могу быть рядом.
Нина, как назло, подскакивает с рисунком и сияет:
— Смотрите! Это мы втроём. Мама, я и ты!
Я застываю. Артур берёт лист, который заметно трясётся в его пальцах. Смотрит на каракули так, будто держит в руках не детский рисунок, а самое важное в жизни.
— Она нарисовала нас семьёй, — шепчет он, поднимает на меня глаза и у меня сжимается в груди, когда я вижу, что они у него покраснели и слезятся. — Дина, я готов заслужить это. Любым способом. Сколько бы ни потребовалось времени и сил.
Я сжимаю руки в кулаки. Всё во мне кричит: «Не верь!», но в груди растёт другая боль — что я всё ещё хочу ему поверить.
* * *
Артур никуда не исчезает. Он всё время рядом. Снимает квартиру в соседнем доме. Появляется в пекарне каждый день за