Я не могла ни с кем поговорить о том, что я чувствую, по крайней мере, вслух. Единственный продуктивный способ, которым я могла выплеснуть свою боль, был на бумаге: позволить словам выплеснуться и расползтись по чистой странице. Да, страница была моим холстом, а слова были моим искусством. Мое перо было моей кистью, а моя боль была моей историей.
Я знала, что веду себя не как обычная двадцатипятилетняя женщина. Я понимала это. Но я не могла.
Не тогда, когда в восемнадцать лет мне вырвали сердце из груди.
Боль, которую мне причинил Джордан Портер, вызвала волновой эффект в моей жизни. Иногда я едва могла дышать, так сильно было больно. Казалось, что мне пронзили грудину, и преступник оставил лезвие внутри моего тела, заставляя меня страдать от агонии вдоха и выдоха с чем-то инородным, застрявшим в моей груди.
Но я думаю, что именно в этом и заключается любовь: иметь инородное тело вторгшейся в твое сердце.
Я скучала по дому, родителям и братьям и сестрам, но я не могла вернуться туда. Я не думала, что когда-нибудь смогу. Я видела, как Джордан Портер уходит от меня, и это уничтожение моего доверия нанесло непоправимый урон моему сердцу. Боль почти убивала меня каждый день. Незнание того, где он находится, или было ли что-то из того, что мы пережили, действительно реальным для него. Это ранило меня глубже, чем что-либо другое в моей жизни могло или будет...
— Я не люблю тебя, Хоуп. Теперь счастлива? Ты была чертовой ошибкой, и я хочу уйти. Я. Не. Хочу. Тебя.
— Я знаю, ты думаешь, что я не должна больше думать о нем, — прошептала я. — Я знаю, что не должна.
Запрокинув голову назад, я закрыла лицо руками и подавила желание закричать.
— Это просто не пройдет, Тигс. Он постоянно в моей голове, и я ненавижу это.
— Ты проповедуешь обращенным, Хоуп, — ответила Тиган с тяжелым вздохом, и я знала, что если кто-то в мире и знает, что я чувствую, так это Тиган Конолли. — Просто делай то же, что и я, и напоминай себе, что ты не сделала ничего плохого, — сказала она мне. — Джордан — как и тот-кого-нельзя-называть — оказался мужчиной: и, следовательно, глупым, отвратительным, бесцеремонным ублюдком. Я говорю тебе, Хоуп, они все одинаковы…— Ее голос затих, когда она в отчаянии посмотрела на часы на запястье. — Я опаздываю на работу — закончим сеанс мужского нытья, когда я приду домой, ладно? — С этими словами Тиган повернулась на каблуках и исчезла из виду.
Виновно вздохнув, я поднялась со стула и пошла к своей кровати. Бросившись на матрас, я вытащила из кармана джинсов мобильный телефон и набрала номер матери.
Мама ответила на втором гудке.
— Хоуп.О, слава богу, что ты позвонила, я уже волновалась. Ты получила приглашение? Когда я не получила ответа от тебя, я начала волноваться. Ты же знаешь, что это завтра вечером, да?
Очевидное облегчение в голосе моей матери заставило меня почувствовать себя самым большим инструментом в мире. Ей не нужно было больше никаких беспокойств в ее жизни.
— Привет, мам, — выдавила я. — Извини, что давно не звонила. Да, я получила приглашение...
— Ты ела? А как насчет одежды - ты сможешь постирать? Ты же знаешь, что можешь вернуться домой в любое время, на самом деле я могла бы…
— Мама, — устало сказала я, прерывая ее, прежде чем она успела переосмыслить каждую чертову вещь в моей жизни. — Да, я стираю. — Я понюхала край своей старой одномерной рубашки и поморщилась. — И, конечно, я ем. — Доказательством тому была наполовину съеденная пачка Oreo, лежавшая на моей кровати. — Со мной все в порядке, мам. Как папа? — Это должно сработать.
Привлечение моего отца к разговору было верным способом отвлечь мою мать от ее обследования. Мама и папа, которым было за сорок, были до тошноты влюблены. Это было действительно удручающе для меня, их дочери, у которой еще не было серьезных отношений, но только любящих.
Они сошлись, когда мама была подростком, и двадцать шесть лет спустя они все еще были сильны; что было здорово для них, но не так уж и для их детей, которые должны были стать свидетелями их пузыря любви.
Уф…
Чудесно. Мама мечтательно вздохнула, а мне захотелось блевать. — Работает все часы, которые ему отвел Бог, как обычно. Отель не был таким загруженным уже много лет.
— Это здорово, — честно сказала я. Мой отец, Кайл Картер, унаследовал целую кучу отелей от моего прадедушки еще до моего рождения, но потерял все до моего первого дня рождения.
Мои самые ранние воспоминания об отце были о том, как он работал на нашем заднем дворе, строя скворечники, собачьи будки и садовые ограждения с дядей Дереком ради дополнительных денег. Мы были ужасно бедны, пока мой отец не отвоевал отели, когда мне было одиннадцать.
Он был моим героем.
Его сила была тем, чем я всегда завидовала и восхищалась.
— Ну, — сказала мама с мягким южным акцентом. — Ты рада вернуться домой в эти выходные?
— Конечно, — солгала я. По правде говоря, я не могла вынести мысли о возвращении домой. Не поймите меня неправильно, я очень люблю своих родителей, они были любящими и поддерживали меня, но моя семья была немного перегружена.
Наш дом обычно был полон драм и шума, подпитываемый тестостероном.
Это было изнурительно, и я все еще щипала себя, семь лет спустя, когда проснулась в нашей маленькой квартире в мире и уединенном спокойствии.
— Как дела у мальчиков? — спросила я, ухмыляясь про себя, думая, что это еще одна тема, которой я могла бы отвлечь свою мать. — Устроили ад? — Как обычно…
— Это преуменьшение века, — простонала она, и я хихикнула в подушку. — Они разбивают мне сердце каждый день, — добавила мама. — Вот почему мне нужно, чтобы моя малышка вернулась ко мне домой.
Покажи мне открытку мамочки…
— Я сейчас очень занята, мамочка. — Я знала, почему она так сильно хотела, чтобы я вернулась домой. Я знала, что будет дальше, и