«Прикрой меня — я прикрою тебя», умоляли её глаза.
Я едва заметно кивнул.
«Я прикрою твою спину, айс.»
— Красивые цветы, — мягко сказала Ли. — Любимые Кэм. Ей сегодня было бы двадцать три.
Я знаю.
Я хотел закричать это. Её день рождения — не то, что можно забыть. Я отмечал последние четыре вместе с ней. Три — как её чёртов парень.
Первый курс я провёл, пытаясь добиться Кэмрин Фрей, и наконец добился в ночь её двадцатилетия. Точнее — мою задницу она добилась.
Я проиграл спор в покер и получил татуировку — мать её — пингвина на ягодице. Кэм выбрала рисунок — таковы были условия спора. Я тогда был в ярости, что теперь у меня на заднице пингвин, но закончить ночь с Кэмрин Фрей, голой в моей постели, — это всё перекрывало.
Я был сломан с первого дня, когда она вошла в дом Кайла. Чёрт, у меня до сих пор живот сжимался при воспоминании. Я никогда не видел таких ног… длинных, стройных, идеальных.
Я заявил о ней права, как только она поднялась в свою комнату с розовым чемоданом. Нечего было давать Кайлу шанс, хотя он и не смотрел на неё. До сих пор считаю это безумием. Он был бабником, но на Кэм не смотрел. Ну… он залип на её грудь в то утро, когда она голая вылетела из ванной, орущая, что паук пытается её убить, но я его не виню. Мне тоже пришлось принять ледяной душ после такого представления.
— Тебя опять не преследовали репортёры по дороге? — спросил я, сменив тему, пока мой мозг не вскипел. — Они вроде перестали караулить возле дома.
Наконец-то можно было выйти утром и не увидеть стаю шакалов под дверью.
Первые недели после ареста Рэйчел меня тоже доставали, но Кайла с Ли — травили настоящим адом. Ли защищали в больнице, но Кайл не мог сделать ни шагу без камеры перед лицом.
Ему пришлось выложить целое состояние юристам, чтобы лицо его дочери не попало в новости. Но защитить их личную жизнь не удавалось. История была слишком громкой. За последние четыре месяца я узнал о своём лучшем друге больше, чем за предыдущие четыре с половиной года дружбы.
Каждая деталь их жизни оказалась в прессе. Теперь весь мир знал о его связи с Рэйчел Грейсон и об извращённой сделке, в которую она втянула его.
Я лично считал всё это бредом с самого начала, но Кайл был слеп от вины. Каждый грязный момент их двухлетнего романа — и выкидыш Ли — стал достоянием общественности.
Газеты лепили образ: сирота-трудный подросток, внезапно получивший власть благодаря тайному миллионеру-деду, окружённый охотницами за деньгами, но потерявший сердце ради южанки с пустым кошельком.
Чёртов бред…
Никто не писал о том, каким он был человеком, о том, как он относился к друзьям, о том, что он сам добивался Ли. Никто не упомянул, что она работала у него уборщицей несколько месяцев, не зная, что он богат. Я был там. Я жил в том доме и видел, как их химия стала дружбой, а потом — любовью. Я видел всё.
И меня бесило, что их жизнь — наша жизнь — разобрана по косточкам чужими руками.
Особенно одна газета — у неё был информатор.
В прошлом месяце, когда всё наконец начало стихать, они откопали события той самой вечеринки в октябре. Кайла выставили агрессивным и обвинили в том, что он поднимал руку на Ли.
Чушь. Да, у него вспыльчивость уровня льва, но он в жизни бы не тронул женщину. Особенно Ли.
Кайл бы разорвал весь мир, если бы кто-то хоть волосок у неё тронул.
Я был уверен — крыса это Диксон Джонс. Он всегда терпеть не мог Кайла. Он пытался подкатить к Ли, когда она приехала, а она выбрала Кайла.
Ну и деньги — хорошие суммы платили за информацию.
Несколько приёмных семей Кайла тоже вылезли с рассказами о том, каким он был «сложным ребёнком».
Все имели мнение. И во всех газетах они назывались «сломанные влюблённые».
— Нет, но они всё ещё приходят в отель, — проворчала Ли. — Уже не так часто, но некоторые прорываются. Им больше всего нужен Кайл. Видимо, он хорошо смотрится на первой полосе.
Она покачала головой.
— Я не понимаю, что они ещё ищут. Вся эта история и так часть общественного досье. Настоящий живой кошмар…
— Я правда не понимаю, зачем я тут, Ли, — признался я, пожав плечами. — Или почему продолжаю приходить.
— А я понимаю, — тихо сказала она, поглаживая меня по руке. — Ты любишь её. И просто потому, что человек умирает, любовь к нему не превращается в прошедшее время. У эмоций нет каких-то встроенных сигналов, чтобы сообщить, что кто-то ушёл. У сердца свой навигатор. И он всё равно приводит нас туда, где наша любовь. Даже если логике на это плевать.
Чёрт.
— Тебе бы быть психологом, — пробормотал я, убирая волосы с глаз.
Я раньше коротко стриг свои чёрные волосы, но с тех пор, как Кэм умерла, забил на всё. Не видел смысла в уходе за собой, кроме обязательного: проснуться, посрать, побриться, принять душ. Больше нахрен ничего.
Пятнадцать недель… Иногда казалось, что всё произошло вчера. Иногда — что прошли годы. Боль была прежней. Это было единственное, что не менялось.
Ли улыбнулась — вымученно.
— Я не психолог, Дерек. Просто женщина с большим опытом разбитого сердца. Навигатор моего сердца вообще едет куда попало.
Крошечная копия Кайла заплакала, и Ли подняла Хоуп из коляски.
Хоуп была прекрасной. Даже я это признавал. Голос — как у футбольного тренера, но мордашка — живая, милая.
Мне «повезло» присутствовать при её рождении в мае — точнее, при её рождении на заднем сиденье машины Кайла.
Ли рожает, Кайл сидит между её ног и ловит ребёнка — такого мне зрение никогда не простит.
А её крики… Моим ушам тоже досталось, спасибо.
Я до сих пор молюсь, чтобы он сменил эту чёртову машину и перестал ездить на своей «родильной Мерседес». Я больше не мог смотреть на мерсы нормально. Или на вагины.
— Что случилось, малышка? — пропела Ли, укачивая Хоуп.
— Как ты сбежала от охраны? — пошутил я, пытаясь разрядить