Наконец он заговорил.
— Семерых.
Прикованная к месту, я наблюдала, как он медленно поднялся на ноги и повернулся ко мне лицом.
— А их? — спросила я, облизывая губы языком. — Обрадуй меня, Триг.
Медленная улыбка расползлась по его губам.
— Сорок девять из Ордена. — его глаза потемнели. — Сорок девять любящих Креллидов отбросов.
Облегчение обрушилось на меня, и я усмехнулась в ответ.
— Херрик, Лотус и Фрэкс? — осмелилась я упомянуть имена оставшихся мужчин с той ночи. Он охотился на этих ублюдков с тринадцати лет. С тех пор как они изнасиловали и убили его мать прямо у него на глазах. — Насильники твоей матери все еще живы?
Он медленно покачал головой, и мое сердце бешено заколотилось.
— Это было медленно. — заведя руку за голову, он стянул свою пропитанную кровью рубашку и отбросил ее. — Это было больно. — его улыбка дрогнула. — Было трудно казнить их, когда мы, по идее, должны были быть на одной стороне. — его глаза потемнели, воспоминания унесли его в место, которое я ненавидела. — Этого было недостаточно.
Смерть его матери была катализатором, который с головой окунул его в этот преступный мир. Это было частью причины, по которой мы пошли на такой риск сегодня вечером. Наблюдение за варварской смертью его матери погасило в нем человечность.
Именно этого и хотел Фабио.
Я это знала.
Изменять сознание людей было навыком, которым Фабио Креллид был благословлен.
Однако с этим конкретным сыном это дало обратный эффект.
Его попытка вызвать что-то вроде стокгольмского синдрома в сознании Триггера не сработала должным образом.
Все, чего добился Фабио — это заменил любовь в сердце сына ненавистью, его сострадание — насилием. Он толкнул Триггера в самую темную часть человечности, в самую дальнюю точку его разума, рискуя оборвать его связь с человечностью в надежде, что тот вернется непробиваемым солдатом.
Триг действительно вернулся солдатом.
Только не солдатом Фабио.
И его преданность принадлежала не Фабио.
Она принадлежала мне.
— Она страдала, — продолжал Триггер, потерянный в своем прошлом. — Больше дней, чем у меня пальцев, чтобы сосчитать. — его челюсть дернулась. — С ними должно было быть так же.
— Триг...
— Она прятала меня, потому что пыталась помешать мне стать таким монстром, как он. — с болезненным взглядом в глазах он указал на себя и издал безрадостный смех. — Она пыталась помешать мне стать тем, кто я сегодня вечером. — он почти беспомощно пожал плечами. — В конце концов, похоже, она умерла зря.
— Это не так. — желание и потребность заставили меня направиться прямо к нему. — Посмотри на меня. — потянувшись вверх, я сжала его лицо между своими руками и потянула его лицо вниз к своему. — Они горят в аду за то, что сделали с ней.
— Ты не веришь в ад, corderito, — предположил он, улыбка снова скользнула по его губам. — Ты не молишься Богу.
— Нет, но ты молишься, — ответила я, проводя большими пальцами по его скулам. — И я верю в тебя. — мой тон был полон страсти и искренности. — Если хочешь, мы можем позже выбраться на улицу и сжечь их? — предложила я. — Поджечь их никчемные трупы? Если тебе станет легче?
— Ты, как они говорят, немного чокнутая, как кукушка, — заявил он, глядя на меня голодным выражением. — Perfecto.
Напряжение медленно спало с его плеч, и он обхватил руками мою талию и прижал меня к своей широкой груди.
— Что бы сказала моя мать, а? — усмехаясь, он наклонил голову, чтобы снова прижаться поцелуем к моей шее, глубоко вдыхая. — Если бы узнала, что ее сын принадлежит языческой королеве?
— Я умею хранить секреты, — прошептала я, выгибая шею и приподнимаясь на цыпочки. — Я никому не скажу.
— Sí, — согласился он, проводя губами вверх и вниз по моей шее. — Ты пахнешь мной, corderito.
— Триг. — дрожа, я опустила одну руку ему на грудь. — Скажи это.
— Скажи что, corderito? — поддразнил он, губы переместились на изгиб моей челюсти. — Чего ты хочешь, чтобы я сказал?
— Ты знаешь, чего я хочу, — простонала я, чувствуя, как мое тело обмякает на нем. — Скажи мне.
— Сказать тебе, что ты мой лучший друг? — мурлыкал он, дразня.
Я покачала головой.
— Тепло.
— Что ты моя ровня?
— Становится жарче, — выдохнула я.
— Что ты моя маленькая чокнутая птичка-кукушка?
Я нахмурилась, глядя на него.
— Холодно.
— Мой плохой ягненок?
Я безучастно уставилась.
Он прищурился, выглядя осторожно.
— Мой хороший ягненок?
Я закатила на него глаза.
— Ты теряешь меня здесь, Триг.
Он вздохнул.
— Как насчет того, что ты самая страшная женщина, которую я когда-либо знал, и твои склонности к насилию вызывают у меня mucho стояк? — легкая улыбка скользнула по его губам, когда я не возразила. — И я никогда больше не опозорю тебя и не буду рисковать еще одним лезвием у своего члена?
Я приподняла бровь.
— Я слушаю.
— Что я буду верен тебе? Сейчас и всегда?
— Да, ладно. — я выдохнула. — Снова теплее.
Он улыбнулся.
— Что я сломаю прутья твоей клетки и освобожу тебя?
Я прерывисто выдохнула.
— Ох, сейчас ты становишься горячим.
— Что ничто такое красивое и дикое никогда не должно быть в клетке, и что я не хочу обладать тобой. Я только хочу стоять рядом с тобой, как твой равный?
Мои веки затрепетали.
— Боже, Триг...
— Te amo, — прошептал он мне на ухо, прежде чем прижаться поцелуем к моей мочке. — Profundamente. — держа руку на мне, он провел нас в свою спальню. — Desesperadamente. — подхватив меня, он осторожно опустил меня на свою кровать, а затем навис надо мной, руки по обе стороны от моего лица. — Siempre. — наклонившись, он прижался самым легким из поцелуев к моим губам. — Soy eternamente tuyo, mi reina.
Я люблю тебя.
Глубоко.
Отчаянно.
Всегда.
Я вечно твой, моя королева.
Прижимаясь носом к моему носу, он откинулся назад, чтобы заглянуть мне в