Характерно, что перед приведенной выше группой латинских имен вероятных учеников св. Мефодия значится некий Choranzanus, т. е. «хорутанин», «карантанец» (этот латинско-славянский этноним в роли немецкого личного имени встречается и в других текстах: Förstemann, 1, Sp. 375), что подтверждает принадлежность по крайней мере некоторых из перечисленных имен славянскому окружению св. Мефодия. Имя передано в славянской огласовке с характерным переходом лат. а → слав. о при сохранении носовых; усматривать в нем искаженное личное имя слав. Gorazdъ (Schmid К., 1985, s. 367-368) и лингвистически затруднительно, и излишне. В то же время, достойно внимания, что список содержит также немецкие имена — Hiltibald, Uualger (к ним, вероятно, следует добавить также Liutgar, внесенное между упомянутым Choranzanus и Ignatius). А. Цеттлер о них не упоминает (и даже молча опускает в своей цитате из помянника), хотя, думается, совершенно напрасно. Ведь перед нами свидетельство того не известного до сей поры факта, что в окружение славянских первоучителей входили не только славяне, принадлежавшие, судя по именам (Choranzanus!), к латинско-немецкому культурному кругу, но и, вероятно, немцы — очевидно, те, кто были так или иначе причастны к миссионерской деятельности среди славян. Это проливает дополнительный свет на всю сложность взаимоотношений свв. Константина-Кирилла и Мефодия с немецким духовенством. Окончательную и уже, в сущности, излишнюю точку в проблеме идентификации Methodius/ΜΕΘΟΔΙΟϹ ставит упомянутое выше обстоятельство, что книга побратимства Райхенау содержит также имена князя Святополка и епископа Вихинга — одного из главных противников св. Мефодия в Моравии.
Сам факт записей (греческая часть которых была сделана, очевидно, не греком, а либо кем-то из учеников св. Мефодия, либо местным знатоком греческого языка из Райхенау, на что указывают характерные слуховые ошибки: ΛEON, CΥMEON вместо правильного ΛΕΩΝ, CΥMEΩN и IOAKIN вместо IOAKIM), равно как и расположение имен свв. Кирилла и Мефодия во главе соответствующих списков (покойной и здравствующей братии) говорят о почетном пребывании моравского архиепископа в Райхенау (Schmid К., 1985, s. 370-372), которое можно отнести к концу швабского изгнания св. Мефодия, начавшегося в 870 г. известным синодом баварских епископов в Регенсбурге (Schutz, 1974, s. 1-14). В данном случае для нас несущественно, был ли именно Райхенау тем швабским («засълавъше в Съвабы»: Жит. Меф., гл. 9, с. 75) монастырем, где св. Мефодий пребывал в ссылке, или только одной из остановок на его возвратном пути из Швабии в Моравию, после того как он был освобожден по приказу папы. Первое представляется довольно вероятным, учитывая, что Вихинг, вождь баварско-моравской оппозиции св. Мефодию, по происхождению был швабом и, как считают, до своего назначения в Нитру какое-то время являлся членом кафедрального капитула в Констанце близ Райхенау (Schwarzmaier, 1972, s. 64, Anm. 42; Löwe, 1983, s. 356, Anm. 127).
Так как время пребывания св. Мефодия в Райхенау — начало 870-х гг. — вполне вписывается в полученные выше сроки создания здесь «Баварского географа», то образующееся совпадение места и времени выглядит весьма красноречиво, особенно ввиду полной неопределенности, царящей в вопросе о целях составителя «Баварского географа» и источниках его информации во второй части записки. Это совпадение станет еще ярче, если принять во внимание, что практически все упоминаемые в ней этнонимы из числа более или менее надежно идентифицируемых могут быть поставлены в связь с деятельностью кирилло-мефодиевской миссии.
Так, в конце записки перечислена компактная группа силезско-лужицких племен, дополненная вислянами, селившимися на Верхней Висле в районе Кракова (всего 11 наименований от Vuislane до Golensizi: fol. 150r.8-12; между Ungare, т. е. венграми в южнорусской степи, и Vuislane-вислянами явно пролегает разрыв в географической последовательности перечисления). Названные области в той или иной степени находились в сфере территориальной экспансии Великоморавского государства при Святополке. Историки спорят о формах этой экспансии, характере возможной зависимости лужицких, силезских и малопольских племен от моравских князей и даже о самом существовании последней (см. обзорные работы: Havlik, 1960, s. 9-79; Łowmiański, 4, s. 325-358; Labuda, 1988b, s. 83-166, особенно 108-151). Для нас детали этой дискуссии не столь уж важны, равно как и тот факт, что сами завоевания Святополка происходили уже после 872/3 г. — даты предполагаемого создания «Баварского географа» (так, «Житие», сообщая о попытках св. Мефодия крестить князя вислян — «поганьска князя сильна вельми ... в Висле», относит их ко времени архиепископства святого: Жит. Меф., гл. 11, с. 75), поскольку ясно, что в миссионерских усилиях свв. Константина-Кирилла и Мефодия не могли так или иначе не учитываться непосредственные славянские соседи Моравского княжества Ростислава, а это, естественно, должно было иметь следствием целенаправленный сбор информации о них.
Показательно и то, что надежно идентифицируемые этнонимы «Баварского географа», относящиеся к Восточной Европе, концентрируются вдоль пути, уже в IX в. связывавшего немецкое и мораво-паннонское Подунавье со Средним Поднепровьем и Хазарией (см. главу III). Это непосредственные восточные соседи вислян Lendizi-лендзяне (fol. 150r.2; проблема их идентификации и локализации обсуждена в главе VIII), Busani (fol. 149v.20) — летописные бужане: «... бужане зане седоша по Бугу послеже велыняне» (ПСРЛ, 1, стб. 11; 2, стб. 8), Ruzzi-русь рядом с Caziri- хазарами (fol. 150r.6-7). С