Глава II. Кирилло-мефодиевская миссия и Русь: новый аспект (IX век)
Кирилло-мефодиевистика, история становления письменной христианской культуры славянства, давно уже стала отдельной и обширной отраслью славистики, накопившей практически необозримую историографию (Ильинский, 1934; Попруженко—Романски, 1942; Дуйчев—Кирмагова— Паунова, 1983; Подскальски, 1996, с. 94-95, примеч. 294; КМЕ, 1-2). В ее рамках речь о Руси заходит обычно в связи с проникновением кирилло-мефодиевского письменного наследия на Русь в конце X— XI в., его укоренением здесь и дальнейшим развитием (Подскальски, 1996, с. 94-127, где прочая многочисленная литература). Значительно реже поднимается вопрос о возможном месте Руси в рамках собственно моравской миссии великих первоучителей славянства свв. Кирилла и Мефодия в 60—80-х гг. IX в. (см. прежде всего: Ламанский, 1903, апрель, с. 345-385; май, с. 136-161; июнь, с. 350-388; декабрь, с. 370-405; 1904, январь, с. 137-173). Однако за недостатком материала и вследствие трудностей с истолкованием даже тех скудных данных, что имеются (достаточно упомянуть, например, «Еуаггелие и Псалтирь, русьскыми писмены писано», обретенные преп. Константином-Кириллом, согласно его «Житию», в Херсонесе на пути к хазарам в 860/1 г.: Жит. Конст., гл. 8, с. 12; Gerhardt, 1953, S. 78-88; Schramm G., 1994, s. 89-91, где развивается гипотеза А. Вэйана, который предложил получившую широкое хождение конъектуру «сурьскыми письмены»: Vaillant, 1935, р. 75-77), историки, как правило, склонны ставить под сомнение какую-либо прямую связь между кирилло-мефодиевской миссией в Моравии и до-Олеговой Русью (Müller L., 1987, s. 46-48). И все же исследовательская мысль, углубляясь в первые века отечественной истории, неизбежно снова и снова сталкивается с этим вопросом. И дело здесь, конечно, не только в его очевидной важности для русского национального самосознания.
Едва ли подлежит сомнению, что очевидная активизация миссионерской деятельности Византии на севере в конце правления императора Михаила III (842—867), в первое патриаршество Фотия (858—867), явилась ответом на поразившее греков явление руси под стенами Константинополя в июне 860 г. (Cumont, 1894, р. 33 [так называемая «Брюссельская хроника»]; Müller С., 1870, р. 162 [современная осаде проповедь патриарха Фотия; русский перевод: Ловягин, 1882, с. 430-436]; Laehr, 1930, Exkurs I, s. 91-95 [сжатый, но емкий обзор источников]; Vasiliev, 1946; Mango, 1958, р. 74-82; Müller L., 1987, s. 32-44). Уже в конце того же 860 г. в Хазарию двинулось византийское посольство, миссионерскую подкладку которого, как она изложена в «Житии преп. Константина-Кирилла» (который был участником посольства) (Жит. Конст., гл. 8-11, с. 11-24), не стоит недооценивать из-за известной трафаретности «прений с иудеями». В 863 г. тот же Константин с братом Мефодием в ответ на просьбу моравского князя Ростислава (846—870) отправляется с миссией в Моравию. В следующем 864 г. следует крещение болгарского хана Бориса (Подскальски, 1996, с. 22-23, примеч. 62). Примерно на то же время приходится и почти чудесное в изложении патриарха Фотия превращение «в жестокости и в скверноубийстве всех оставляющих за собою так называемых» «рос»-руси из врагов Ромейской империи в ее «подданных и друзей» (῾υπήκοοι και πρόξενοι), вместе с христианством принявших греческого (архи)епископа (об этом, как и о крещении болгар, сообщается в энциклике Фотия восточным патриархам от 867 г.: PG, 102, col. 736D-737А; Phot., р. 49; русский перевод: Россейкин, 1915, с. 279-280; о крещении Руси ок. 865/6 г. сообщает также «Продолжатель Феофана»: Theoph. Cont. IV, 33; V, 97, р. 196.6-15, 342.20-344.18; Продолж. Феоф., с. 84, 142-143; Müller L., 1987, s. 57-66). Таким образом, сам ход исторических событий — приблизительная синхронность начала моравской миссии славянских первоучителей и упомянутого так называемого «первого крещения Руси», их соположенность в рамках миссионерских усилий Константинополя 860-х гг. — содержит провоцирующую исследователя загадку, настойчиво подталкивая его к поискам связи между этими фактами.
Мы предполагаем сосредоточить внимание на двух памятниках, прикосновенность которых к кирилло-мефодиевской теме обусловлена их связью с южнонемецким монастырем Райхенау, одним из древнейших культурных центров Германии (Reichenau, 1—2; Reichenau, 1974): «книге побратимства» (liber confratemitatum) этой обители (своеобразном соединении монастырского помянника со списками здравствующих лиц, находящихся в молитвенном общении с братией) и небольшой анонимной этногеографической записке, за которой в науке закрепилось, как выясняется, не вполне верное название «Баварский географ» («Geographus Bavarus»). Начнем с последнего, как наиболее проблематичного.
«Баварский географ» (продолжаем, во избежание недоразумений, пользоваться этим традиционным названием, условность которого станет видна из дальнейшего) дошел в единственном списке в составе сборника, хранящегося в Баварской государственной библиотеке (Die Bayerische Staatsbibliothek) в Мюнхене: Clm 560, fol. 149v—150r (Cat. Monac., №560, p. 154-155), и в оригинале носит заглавие «Descriptio civitatum et regionum ad septentrionalem plagam Danubii» («Описание городов и областей к северу от Дуная»); современное кодикологическое описание сборника см.: Herrmann Е., 1965, s. 212-213. Издания многочисленны; важнейшие из них перечислены нами в другой работе (Назаренко, 1993б, с. 12), где дано также новое издание латинского оригинала, полный русский перевод и подробный лингвистический и исторический комментарий к отдельным этнонимам (там же, с. 7-51). В настоящей главе, чтобы облегчить ориентацию в неудобочитаемом тексте, отсылки даются на листы и строки рукописи, поэтому адресуем читателя к изданиям, в которых имеются ее факсимиле или фотокопии (Schiemann, 1886, s. 24; Zakrzewski, 1917, s. 4; Horak — Travnicek, 1956; Herrmann E., 1965, s. 220-221; Hellmann, 1965, s. 712-713; Nový, 1968, s. 140-141), и слегка модифицируем (наряду с некоторыми исправлениями) собственное издание, воспроизводя в нем разбиение на строки в рукописи; лигатуры и титла раскрыты, однако сохранена пунктуация оригинала, а также свойственное ему употребление прописных и строчных (кроме числительных). Что касается транслитерации имен в переводе, то при обилии неясных названий необходимо было избрать единую систему передачи имен, чтобы избежать влияния на транслитерацию того или иного сугубо гипотетического толкования (или наоборот). Поэтому, исходя из фонетических норм древневерхненемецкого языка, нами приняты следующие соответствия: 1) буква «s» латинского оригинала передается через русскую «ш» везде, где неочевидно, что речь идет об этимологическом слав. s (например, в Surbi ← слав. *sъrb- «сорбы»); 2) латинская буква «z» транслитерируется как русская «с» за исключением ее положения в суффиксе слав. *-itj-, где мы пишем русскую «ц», и этнонима Caziri, в котором она соответствует, очевидно, греческой «ζ». При переводе от различения терминов civitas и urbs мы отказались, так как в памятнике они явно употребляются как синонимы.
(Fol. 149v)
1 Descriptio civitatum et regionum ad septentrionalem plagam
danubii. Isti sunt qui propinquiores resident finibus danaorum
quos vocant nortabtrezi. ubi regio in qua sunt civitates.
L.III. per duces suos partite. Vuilzi. in qua civitates XCV. et
5 regiones IIII.