Особо отметим уникальную форму Ruotheni в австрийском «Продолжении хроники Магна Райхерсбергского» XIII в. (Cont. Magni, а. 1276, р. 533); для нашей темы она интересна, во-первых, тем, что еще раз свидетельствует о включенности даже сугубо латиноязычных вариантов имени «русь» (таких, как Rut(h)eni) в историко-фонетические процессы соответствующих диалектов, поскольку дифтонгизация краткого u→uo была специфически баварской чертой (значительно реже фиксируемой в древнешвабском: Paul, 1953, s. 87, §113); во-вторых, становится ясно, что корневой гласный в ср.-лат. Rut(h)eni на верхненемецкой почве мог произноситься и как долгий (отсюда отмеченная выше форма Reuteni у Оттона Фрайзингенского), и как краткий — возможно, вследствие его безударной позиции.
* * *
Не без некоторых колебаний относим также к числу «ученой» этнонимии менее популярный, но все же достаточно выраженный другой вариант имени «русь» в латиноязычной литературе средневековья — Rugi. Первоначально это было название восточногерманского племени ругов, которые, обитая в начале н. э. на берегах Балтики, оказались затем захвачены миграцией готов на юг, в конце концов, к V в., на короткое время осели на Среднем Дунае, были побеждены римским полководцем Одоакром и депортированы им в Италию, где растворились среди местного населения (Rappoport, 1920, Sp. 1213—1223). По отношению к руси этот этникон впервые употребляется в «Раффельштеттенском таможенном уставе» 904/6 г., происходящем с территории восточнобаварского Подунавья (Telon. Raffel. V, р. 251; Назаренко, 19936, с. 64-65; об «Уставе» и сопряженной с ним проблематике см. главу III), а затем примерно одновременно в двух независимых друг от друга текстах 970-х гг.: в источнике (брачной грамоте?), связанном с женитьбой киевского князя Ярополка Святославича (972— 978) ок. 977/8 г. на дочери «знатнейшего графа Куно из Энингена» и отразившемся в 20-е гг. XII в. в родословии Вельфов («rex Rugorum»: Geneal. Welf., 1939, cap. 4, p. 76; Hist. Welf., 1939, cap. 6, p. 12; подробнее о самом сюжете и о его источниковедческой стороне см. в главе VII) и в «Продолжении хроники Регинона Прюмского», законченном после 973 г. магдебургским архиепископом Адальбертом, в части, касающейся миссии того же Адальберта на Русь в 961—962 гг. (Cont. Reg., а. 959, 961, 962, р. 169-170, 172; подробнее см. в главе V). Очевидно, благодаря Адальберту вариант Rugi сделался характерным для дипломатической и отчасти историографической традиции, связанной с магдебургской кафедрой; он употреблен в ставленой грамоте Адальберту императора Оттона I от 968 г. (DD Ott. I, №366), в заготовке подтвердительной грамоты прав Магдебурга ок. 995 г. (UB Magdeb., №130) и однажды в связи с Адальбертом в «Деяниях магдебургских архиепископов» (Gesta archiep. Magdeb., cap. 9, p. 381) (не говорим о тех случаях, которые объясняются текстуальными заимствованиями из «Продолжения Регинона» в позднейшие сочинения — «Саксонского анналиста», «Магдебургские анналы»). Наконец, два упоминания XI–XII вв. содержатся в англо-нормандской письменности: «в королевство ругов, которое мы правильнее называем Русью», отправляются в изгнание ок. 1017 г. сыновья англо-саксонского короля Эдмунда Железнобокого (1016) согласно «Законам Эдуарда Исповедника» (не позднее 1134 г.) («...ad regnum Rugorum, quod nos melius vocamus Russiam»: Liebermann, 1903, s. 664; Матузова, 1979, c. 58; о сюжете см. в главе X); автор «Истории норманнов» Гийом Жюмьежский (начало 70-х гг. XI в.), говоря о женитьбе французского короля Генриха I на Анне Ярославне ок. 1050 г., называет Ярослава Мудрого «rex Rugorum» (Wilh. Gemmet. VII, 28, р. 185).
Аутентичность информации о Руси в перечисленных источниках не подлежит сомнению; более того, в ряде случаев она основана на автопсии: составители «Раффельштеттенского устава» имели дело непосредственно с древнерусскими купцами в Баварской восточной марке, Адальберт лично побывал в Киеве и провел на Руси не менее полугода, свидетельство «Законов Эдуарда Исповедника» восходит, надо думать, к рассказу одного из изгнанных принцев — Эдуарда, вернувшегося в Англию в 1057 г. по приглашению своего дяди короля Эдуарда Исповедника (1042—1066). Все это создает известные трудности при истолковании термина Rugi применительно к руси как чисто литературного. В то же время не видно и никакой другой сколько-нибудь удовлетворительной интерпретации.
Ввиду того, что проблема является по сути историко-лингвистической, не вникаем в объяснения, игнорирующие эту сторону дела.[2] Из попыток осветить лингвистический аспект темы нам известны три, две из которых являются модификациями одной и той же идеи. В свое время К. Шиффманн, исходя из убеждения, что «руги» в «Раффельштеттенском уставе» — это чехи (о его несостоятельности см.: Назаренко, 19936, с. 89, коммент. 39, а также в главе III), предложил гипотезу, с помощью которой пытался даже объяснить происхождение «русской» топонимии на территории Баварской восточной марки: лат.-герм. Rug(i)i → герм. *Ruji, -j- которого на славянской почве дал якобы спирант (?), что при обратном заимствовании в немецкие диалекты и породило формы Ruzi, Riuzi, откуда, в свою очередь, возник, например, упомянутый выше гидроним Rûzische М ûhel (Schiffmann, 1922, s. 45-46). Несмотря на явную искусственность этого построения, оно было поддержано историком Л. Шмидтом (Schmidt L., 1941, s. 124) и, что удивительнее, лингвистом Э. Шварцем, который только несколько видоизменил схему К. Шиффманна: герм. Rugi → слав. *Rudzi → *Ryzi (где «z» обозначает звонкий дентальный спирант, как русск. з, возникший в ходе второй общеславянской палатализации), что в немецком дало с.-в.-н. Ruzen — видимо, вследствие выравнивания по д.-в.-н./с.-в.-н. Ruzen «русские» (Schwarz, 1923, s. 10-11). Эта гипотеза крайне сомнительна во всех своих компонентах. Странная субституция герм. j через слав. z ничем не подтверждена; корневой -u- в герм. Rug(i)i был, как известно, этимологически кратким (Kaufmann, 1968, Sp. 1283, Art. «RUG-»), следовательно, при заимствовании в славянский этот этноним должен был бы дать не *Ru(d)zi → *Ryzi, a *Rъzi, что