В итоге после собеседования и презентации проекта, роно не только не засунуло программу под сукно, но и осторождно благословило.
— Если вы не против, Борис Львович, — мягким улыбаясь, заговорила Аделаида Артуровна. — Я возьму на себя методическую часть. Вы общее руководство и контроль.
Вечером через неделю после памятной поездки к начальству ко мне домой зашёл товарищ Третьяков Виктор Лаврентьев, наш сельский парторг. Мы сидели в комнате, пили чай из гранёных стаканов, вставленных в подстаканники. Оксана мелькала между кухней и столом, но в разговор не вмешивалась: умела чувствовать, когда нужно промолчать, а когда можно и нужно встрять в мужской разговор.
— Ну что, Егор Александрович, — парторг попробовал пирожок, довольно крякнул. — Первый пошёл. Свои за, роно не против. Теперь самое неприятное начинается.
— Вы о чём, Виктор Лаврентьевич, — поинтересовался я.
— А такое, человеческое, — хмыкнул Третьяков, цапнув с блюда очередной пирожок. — Ох, хозяюшка, до чего ж пироги вкусные, — гость зажмурился от удовольствия.
Оксана чуть смутилась, улыбнулась парторгу.
— Скажете тоже, — и поставила блюдо со сладкими пирогами.
. — Человеческий фактор, Егор, зависть людская, записульки да разговорчики: а чего это жеребцовским такая честь и слава, — парторг усмехнулся. — Вот товарищи поделились некоторыми… хм… содержимым некоторых, ну пусть будут не доносы, а сигналы от обеспокоенных граждан.
Виктор Лаврентьевич методично поведал про некую школу, завуч которой уже жалуется, что молодые выскочки не понимают линию партии, желают сломать советское образование, запачкать его вредными капиталистическими веяниями.
— Какими такими веяниями в письме не уточняется, но настоятельно рекомендуется проверить тебя, Егор, на предмет благонадёжности, — наливая себе очередную порцию чая, скривился парторг.
Рассказал про опытных учителей старой закалки, которые проект «Школы будущего» воспринимают как упрёк в свой адрес. Поделился и хорошим: по стране пошла волна среди молодых педагогов, готовых хоть завтра на местах поддержать программу и начать действовать.
— И что с этим делать? — озадачился я.
— А ничего, — улыбнулся Виктор Терентьевич. — Делай своё дело, главное, без шашек наголо и словесных баталий. Пойми, Егор Александрович, люди в системе устали быть виноватыми заранее. Сейчас твой проект большинство педагогов старшего поколения воспринимают как… ну, не знаю, плевок в лицо — это слишком грубо… Как сомнение в собственной компетенции. В их компетенции. Им кажется, своим проектом ты заявил: всё, что было до новой прораммы — мусор.
— Какая чушь, — фыркнула Оксана, не выдержав. — Ничего такого ни у кого из нас и в мыслях не было! — возмутилась Гринева.
— Я это знаю. Мы это знаем. Но страх — он иррационален, Оксана Игоревна, — улыбнулся товарищ Третьяков. — Потому наша задача не спорить и доказывать, а держать позицию определённости: проект не ломает, проект продолжает лучшее, добавляя новое. Так есть шанс, что противники выслушают.
Я задумался.
— По сути, вы предлагаете объяснить всем сомневающимся, что «Школа будущего» — это не революция, это развитие?
— В точку, Егор Александрович, — кивнул парторг. — По факту ведь так оно и есть. Ты же действительно не хочешь сломать всё до основания? — прищурился Виктор Лаврентьевич. Я, правда, так и не понял — это парторг на пирожок поглядывал, решая вопрос, съесть ли ещё один, или всё-таки на меня.
— Нет, — подтвердил я. — Ломать — не строить. Задача проекта — перестроить то, что давно шатается.
Воспоминания шли фоном в моей голове, пока я заканчивал своё выступление.
— Товарищи, коллеги, нет «слабых» детей, есть взрослые, которые сдались. Система не запрещает объяснять ещё раз. Не запрещает подумать, как именно этот конкретный Вася или Паша понимает задачу. Не запрещает, в конце концов, признать: я с ним пока не справляюсь. Это неприятно, да. Легче всего навесить ярлык «слабый ученик». Но если я заранее решаю, что ребёнок «не тянет», значит, это я не тяну. Проще всего махнуть рукой, списать на наследственность, на семью, на «он же всё равно пойдёт в ПТУ». Но тогда кто я? Учитель или бездушный чиновник, который вместо ребёнка, личности, видит сухие цифры отчётности? Ребёнок имеет право на то, чтобы за него поборолись хотя бы один раз. Если этим «одним» буду я — значит, не зря прихожу в школу каждый день.
Я замолчал, перевёл дыхание, окинул взглядом актовый зал Академгородка. Десятки глаз внимательно наблюдали за мной. Я коротко улыбнулся и перешёл к финалу.
— Урок — это путь, который мы проходим вместе с учеником. Любовь к ребёнку важнее идеологии и отчётности. В отчёте нет графы «спасённые души». Есть «успеваемость», «посещаемость», «общественная активность». Всё это, конечно, важно, но ребёнок, который стоит у доски, дрожит, врёт или молчит, — он не цифра. Ребёнок или поверит, что рядом взрослый человек, друг, старший товарищ, к которому можно обратиться за помощью, советом без страха. Или поймёт, что рядом ещё один винтик системы. Равнодушный винтик, для которого отчётность важнее живого человека.
Нельзя воспитывать советских людей страхом. Мы строим светлое будущее свободных и сознательных, а в школе всё ещё правит страх: перед двойкой, перед родителями, перед директором, перед выговором. Я сам хорошо помню, каково это — бояться ошибиться. Из страха вырастают хитрость, подлость и привычка жить «для галочки». Если ребёнок на уроке говорит, что думает, и не ждёт окрика — значит, у него уже есть маленькая внутренняя свобода. Это важнее, чем идеальная тишина в классе.
Я снова замолчал. Молчание в зале настораживало. Но я видел одобрение в глазах тех, кто уже принял наш проект, видел довольную улыбку Почемучки, уверенность в глазах Свиридова, потому закончил, как и начал, не по бумажке, а от души.
— «Терпеть» урок, «отбывать» смену, «дожидаться звонка» — всё это мы уже проходили. Если ребёнок ни разу за день не улыбнулся на уроке, значит, где-то мы промахнулись. Радость — это не клоунада, не песенки вместо математики. Это когда тяжело, но интересно; страшно, но хочется попробовать; сложно, но внутри горит жажда знаний, нового, непознанного. Если в классе только страх и тишина, никто никуда никогда не придёт — ни к знаниям, ни к человечности. Коллеги, учитель, который не меняется, воспитывает не учеников, а копии себя самого. Учитель тоже обязан учиться — у детей, у жизни, у своих ошибок. Учитель, который перестал учиться, превращается в надсмотрщика. Если я не готов признать, что не прав,