– А если на машинах помощь придет?
– Не знаю. Думаю, не станут рисковать. Нас всего трое, а там целые деревни затопило.
Рафа вздрогнул, еле слышно вздохнул, чуть приоткрыл глаза. Я торопливо склонилась над ним, но глаза снова закрылись, и дыхание стало незаметным. Я снова приложила пальцы к его шее. Сердце билось. Медленнее, чем в прошлый раз, но билось.
Я отпрянула и тихо застонала от страха.
– Пожалуйста, не умирай, – прошептала я, и горячие слезы снова заструились по моему лицу. Они смешивались с дождевой водой, капали на землю. – Не хватало еще, чтобы твой призрак таскался за мной. Не хватало еще тебя, – громко повторила я, подняла глаза и отшатнулась.
Напротив сидела Вера.
– Спроси у него, – сказала она.
– У кого? – уточнила я.
Вера протянула руку и дотронулась до меня. Пальцы были ледяные.
– Он все расскажет.
– Доча, прости, – вдруг всхлипнул отец.
– Ох, ну что ты, папа, перестань, – ответила я.
Вера уже исчезла.
– Если б я знал, что все так обернется.
Я медленно повернулась к нему. Он плакал и вытирал слезы, но я все-таки на мгновение заглянула в него и увидела красные, полыхающие огнем волосы Веры. Не веря себе, я подползла к отцу.
– Если б я знал, что она… – Он закрыл лицо руками.
Я придвинулась ближе, оторвала от его лица грубые ладони, посмотрела в глаза и прочитала отца.
Полыхающий горизонт. Электричество отключили, но света от пожара, взявшего город в кольцо, достаточно, чтобы видеть. Пахнет гарью, горящим деревом. Крыша малосемейки. Разгоряченное тело. Вера – рядом, тоже горячая и отстраненная. Вот она встает, одевается. Потом смотрит на пожар – в одну, в другую сторону. Ветер поднимает и перебирает ее тяжелые волосы.
Вера подходит к краю крыши, наклоняется.
– Наверное, недолго лететь, – говорит она.
Волосы свисают, касаются парапета, Вера выпрямляется, перехватывает их, закручивает в узел, но они тут же раскручиваются и остаются лежать на спине – спутанные, красивые.
Потом она бегает по крыше, раскинув руки, смеется.
– Если прыгнуть, все закончится.
Вера говорит сама с собой. Она не смотрит на того, кто рядом, ей все равно. Кружится, раскинув руки, подняв лицо к небу. У меня перехватывает дыхание. И я слышу собственный стон. Или это стонет раскаленный воздух видения.
Вот Вера держит в руках большие железные ножницы. Она приподнимает прядь у лица, щелкает ножницами. Волосы падают, ветер тут же подхватывает их и несет по крыше. Вера отстригает последнюю прядь у шеи, швыряет ножницы, ощупывает голову и смеется:
– Теперь – легко!
Отец не понимает, что происходит, спрашивает:
– Ты, эт… Чего творишь?
Вера убегает от него дальше по крыше, снова кружится, раскинув руки, и смеется.
Отец вырывается из моих рук, отползает, но сейчас я сильнее. И я снова заставляю его смотреть мне в глаза. Второй эпизод в отрыве от первого. Они ссорятся, я пропустила из-за чего, да и не все ли равно.
Вера на парапете. Она ругается отвратительно, грязно. Отец в бешенстве, пытается схватить ее, но она вырывается.
– Не трогай! Сашке расскажу, – кричит она.
– Не думай. Убью, – оскаливается он.
Смотреть на это невозможно, и я снова отпускаю отца, опрокидываюсь назад, отползаю подальше от него и горящего ада в его глазах.
– Доча… – Отец пытается взять меня за плечи, но я отшатываюсь, как Вера в его воспоминании.
– Папа, ты? И ты тоже? Как же так?
– Я… я… я… не знаю. Она… она…
Я утыкаюсь головой в колени, сжав зубы.
– Это ты ее столкнул.
Отец плачет. По крайней мере, он плачет, раскаивается.
– Она бы сказала тебе. Я только… подтолкнул в спину. Как будто она сама. Но она схватилась.
Он поднимает голову, и я против воли опять проваливаюсь в него.
Вера балансирует на парапете, держится за отца, второй рукой размахивает над дымной пустотой. Но он толкает ее, и ногти Веры чертят четыре глубокие царапины от его локтя до запястья. Она падает и исчезает в темноте. И я здесь, в отцовских воспоминаниях, чувствую ее ужас и боль от удара об асфальт.
Я долго лежала на мокрой земле. Отец сидел рядом, молчал. Ждал, что я скажу и сделаю. Тяжело задышал Рафа. Я встала и подошла к нему, и он сразу затих. Не умер. Я пожелала ему потерять сознание, чтобы не чувствовать боли.
Вера. Отец. Крыша. Вывернутые ноги на асфальте. Пустая ячейка в морге.
– Это… ты? Ты украл ее из морга?
Отец отвернулся. Я подошла к нему и тряхнула за плечи. От этого у него с головы скатилось несколько ручейков воды. Отец пытался отцепиться от меня, отталкивал. Я не могла больше читать его, ждала, пока он сам скажет. Он не сказал – кивнул.
– О боже, папа, зачем?
– Узнали бы, что это я был с ней на крыше. Я не знал, что делать… Она же меня поцарапала.
– Какой ужас! Зачем творить такую дичь? Никто не стал бы смотреть, что там у нее под ногтями. Сразу списали на самоубийство! Если бы ты оставил ее в покое… Ее бы просто похоронили, а мы успокоились.
Он умоляюще смотрел на меня. И я опять не успела закрыться от видения: штыковая лопата шлепает, приминая земляной холмик. Закрыла глаза и сидела, раскачиваясь, пока отец не зашевелился.
– Как ты забрал ее из морга?
– Да что там забирать. Санитар даже не проснулся.
– Это был ты? Зимой.
– Што? Какой зимой?
Я поймала взгляд отца. Он не обманывал. Он ничего не знал о зиме.
– А почему сразу не спрятал ее? Зачем оставил до утра?
– Там шарился кто-то во дворе, я боялся, что увидят.
Все как говорила детектив. Простая бытовуха, пошлая и банальная.
– Ясно. Теперь все ясно.
Я подождала еще несколько минут, наливаясь злостью. Чистой злостью, смешанной с чувством запоздалой справедливости. Потом встала, подошла к ружью, подняла его, подкинув вверх. Ощущая приятную металлическую тяжесть, проверила, заряжено ли. Один патрон. Первый для Рафы, второй для отца.
– Доча…
Отец попятился вниз по склону, защищаясь руками. Его отделяли от меня несколько метров и мелкий дождь. Он внезапно развернулся и бросился бежать, перескакивая через кусты. Я неторопливо шла следом, вспоминая, что ему уже за семьдесят и долго бежать он не сможет, даже вниз по склону.
Белая футболка отца, за сутки покрывшаяся серыми и зелеными пятнами, заметно мелькала среди деревьев. Вот он раздвигает кустарник, протискиваясь сквозь него. Вот отпущенные ветки хлещут его по лицу, он хрипит. Малиновый куст цепляется за одежду, не дает бежать, отец оглядывается, видит, что я иду к нему, и дергается изо всех