– Пусть дети смотрят, вдвоем сподручнее, – раздался снизу голос отца.
– Дети! – окликнул Игорь Петрович. – Мы не нашли второй настил. Будем караулить по очереди.
– Да глядите зверя не проморгайте! – крикнул отец.
Свиньи медленно развернулись и, отряхиваясь от воды, скрылись за деревьями. Я услышала, как Сергей облегченно выдохнул. Но мы просидели совсем недолго: оттуда же, куда ушли свиньи, появился олень. Он осторожно осмотрелся, потом медленно, продолжая оглядываться, вошел в воду по колено и стал пить, склонив голову. Напившись, олень прямо по реке побрел в сторону солонца. Мы вытянули шеи, глядя, как он лижет соль.
– Чего там? Увидали оленя? Али еще кого? – спросил отец снизу.
Нас выдал интерес и вытянутые шеи. Отец ловко вскарабкался на дерево – и тут же увидел оленя.
– Сохатый! Сохатый, етить иво мать!
Отец резво спрыгнул на землю, схватил ружье и зарядил двумя патронами. Потом вспомнил, что мы здесь с туристами, и с сожалением сообщил Игорю Петровичу:
– Сохатый на солонце.
Мы с Сергеем спустились. Игорь Петрович забирался по перекладинам. Он уселся на доски, вскинул винтовку на плечо и долго целился. Я смотрела на него снизу и представляла себе оленя. Как он лижет соленую поверхность, как бьется жилка на его шее, какие у него влажные коричневые глаза. Игорь Петрович целился долго, и я уже подумала, что он не станет стрелять. Но он все-таки выстрелил. Потом отнял винтовку от глаз и посмотрел в ту сторону, где был олень.
– Промахнулся! Промахнулся, вот зараза!
– Но хоть задел? – спросил отец.
– Кажется, да.
– Айда посмотрим. За подранком легко пойдем.
Мы спустились обратно, почти к реке. Отец ткнул пальцем в утоптанную тропинку:
– Вот кабанья тропа. По ней уходил.
Он показал нам следы и капельки крови:
– Эх, несильно ранил, уйдет.
Мы двинулись дальше по следам. Тропа шла глубже в лес, но олень свернул влево и поднимался по сопке, нависавшей над речным изгибом.
– Молодой. Глупый. Наверх поднимается, – прокомментировал отец, найдя капли, ведущие в сторону. – По тропе мог уйти. Отсюда не уйдет.
Он жалел каждое убитое животное, поэтому чаще бил птиц и зайцев – этих было не так жалко.
Мы шли по следам. Олень пытался запутать нас, но кровь на земле и листьях выдавала его. Он петлял между деревьями, поднимаясь все выше. И вот нам уже открылся обзор на сопки, которые расходились во все стороны как зеленое море.
– Вон, вон, уходит! – громко прошептал отец.
Деревья в лесу стояли редко, никаких непроходимых мест.
– Я тоже вижу! – воскликнул Игорь Петрович.
– Давайте передохнём. – Отец остановился, тяжело дыша. – Трудно подниматься.
Мы немного подождали, пока он отдохнет. Игорь Петрович протянул сыну винтовку:
– Держи. Твой будет.
Сергей нехотя взял.
Я увидела оленя, уходящего вправо и вверх.
– Вон, вон, смотри! Остановится – стреляй.
Мы подошли еще ближе. Олень заметил нас и занервничал, стал суетливо уходить.
– Видел, видел? – спрашивал отец.
Сергей мотал головой. Мы снова нагнали оленя, но Сергей не видел его, я даже подумала, что он врет, так как не хочет напрямую отказываться от охоты. Но тогда отец – мой отец, – показывая в сторону оленя, зашептал:
– А ты закрой глаза да представь себе оленя этого. Рога, голову, ноги.
Я представила вздрагивающие оленьи ноздри и то, как зверь нервно оглядывается, когда слышит позади наши голоса.
– И потом полегше будет.
Мы нагнали оленя почти наверху, он стоял на камне, прямо над обрывом. Камень врезался параллельно в сопку. Сергей привалился к стволу, вскинул винтовку на плечо, зажмурился, потом длинно выдохнул и посмотрел в прицел.
– Видишь?
– Да.
В этот момент под кем-то из нас хрустнула ветка. Олень беспокойно оглянулся. Он знал, что мы рядом, но не видел нас и тревожился.
– Лист помешает, – прошептал отец. – Да и в воду сорваться может.
Сергей снял винтовку с предохранителя. Он долго целился, а мое сердце ухало все сильнее. Я видела, как дрожат его руки, как прерывисто он дышит. Он боялся убивать оленя и одновременно не хотел показать отцу, что охота ему неинтересна. Олень уставился в нашу сторону, а Сергей все целился, и у него дрожали руки и сжимались губы. Я тоже дрожала, чувствуя то же, что и он, злилась на него и одновременно жалела.
Игорь Петрович нетерпеливо переступил с ноги на ногу, а мой отец разочарованно вздохнул. Тогда я бросилась к Сергею, выхватила винтовку и, мельком взглянув на его вытянувшееся лицо, вскинула ее на плечо. Нашла оленя в прицеле, нажала на курок. Отдача долбанула по плечу, но я устояла на ногах. Оленя не было на выступе. Я положила винтовку на землю и пошла наверх.
Олень не упал вниз, он лежал на самом краю выступающего камня. Из небольшого отверстия между глаз вытек небольшой ручеек крови. Олень умер мгновенно, и я порадовалась этому. Пока остальные поднимались, присела и опустила ему веки:
– Прости меня.
– Промеж глаз, етить иво! – воскликнул подошедший отец. – Если б чутка повыше, срикошетило бы, а так-то – точная работа.
Его распирало от гордости за меня.
Разделывать оленя решили прямо здесь. Мы только стащили его чуть ниже, подальше от отвесного края, положили вниз головой. Я сделала надрез на шее – и оттуда потекла горячая густая кровь. Надо было перевернуть оленя на спину, и мы взялись за это вчетвером, но, увидев нежное белое оленье брюхо, Сергей бросился в сторону, и его вырвало. Больше он к нам не подходил. Игорь Петрович несколько раз приносил ему воды.
Унести с собой много мы не могли. Мы с отцом принялись разрезать шкуру вдоль оленьих передних ног и аккуратно снимать ее. То же самое – с задними ногами. Взяли самое нежное мясо с задних ног и немного со спины. Унесли бы и больше, на продажу, но было неудобно перед гостями.
Мясом набили все сумки и рюкзаки. Отец взялся нести оленью шкуру. Растерзанная туша осталась лежать, когда мы закончили и направились к реке, чтобы ополоснуться и идти в лагерь.